Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Для этих мужчин, которые делали свои первые шаги в боевом профсоюзном движении, которые с убеждённостью и страстью бормотали антиимпериалистические лозунги, Тоско был мифической фигурой. Конечно, не только для них, поскольку этот человек завоевал престиж как лучший профсоюзный лидер того времени в стране и один из самых выдающихся в Америке.
Разумеется, рабочие ожидали, что Гринго даст решения их конкретных проблем на месте, конфликтов по вопросам требований в борьбе капитала и труда, хотя факт, что Тоско появился в сопровождении руководителей Движения базовых профсоюзов — один из которых одновременно был национальным лидером ПРТ, — указывал на то, что тема выходила за рамки профсоюзной. Но как-то было полувольно понятно, что я буду говорить о политике, а Тоско о профсоюзном движении. Однако это не было задумано именно так и так не получилось.
В первых докладах о местной ситуации выделялись проблемы и оставлялся в воздухе вопрос о возможных решениях. Я — который могу быть кратким, когда хочу или когда это получается, — ограничил своё выступление общим отчётом о ситуации МСБ по всей стране, как маленькую закуску, чтобы оставить всю «вечерю» Тоско.
Это был урок. Не только для местных рабочих, но и для нас, особенно для меня. Дело в том, что я поддерживал с Тоско политические отношения на протяжении нескольких лет и знал его в двух типах ситуаций: либо на встречах «кадров», с группами политически подготовленных людей, где он обсуждал как равный, с большими или меньшими успехами в зависимости от обстоятельств и без больших теоретических выкладок; либо на больших собраниях или митингах с организованным присутствием различных профсоюзных течений, где Тоско, помимо своих талантов, не жалел приёмов, свойственных профсоюзному делу. Если нужно было агитировать, чтобы завоевать позицию, он становился лучшим агитатором. Если требовалась дипломатия или нужно было вести переговоры, он договаривался. Если нужно было подшутить, он делал это с всей кордовской остротой, добавляя свой «крестьянский» колорит.
Но на этот раз Тоско меня удивил. После краткого обзора конкретной ситуации, которая там происходила, опираясь на моё выступление, он перешёл к изложению элементов политической теории, марксизма и теории познания. Он цитировал Ленина и его рекомендации по конкретному анализу конкретной ситуации и, исходя из этой концептуальной опоры, объяснил, что не может сказать, что нужно делать на месте, так как для этого ему пришлось бы присутствовать там и участвовать непосредственно. Затем он провёл почти часовой урок по историческому и диалектическому материализму. Его язык был простым, хотя он не уклонялся от точных слов, уточняя некоторые из них, не прибегая при этом к популистской педагогике.
Я следил за аудиторией — как того требовали мои функции, — но не мог не увлечься его лекцией. Не из-за темы и не потому, что Тоско демонстрировал какой-то особенный способ подачи материала. Его речь, хотя и живая, мало отличалась от курсов, которые проводились в то время, она была не сильно далека от тех невыносимых советских пособий или школьных программ Марты Харнеккер. Но в голосе Гринго его слова переставали быть лабораторными абстракциями и оживали. Люди слушали его, словно на службе. И я говорю это не как заезженную литературную фразу. Потому что слушать службу могло бы означать слушать догму, как это было обычной практикой того времени. Когда я говорю, что люди слушали «как на службе», я имею в виду чувство общности. Между оратором и слушателями существовал симбиоз.
Если бы у меня была расшифровка той лекции — полагавшаяся здесь только на мою память, — возможно, я мог бы подтвердить, что сам текст в целом не отличался от пособий или речей кадров левых партий в университетах. Диалектика как метод мышления, классовая борьба как двигатель истории, социализм как путь человечества, пределы профсоюзной активности, противоречие в борьбе за зарплату — поскольку, утверждая зарплату, утверждаешь капитализм — будущее Латинской Америки, Куба и её пример воли и собственной судьбы и так далее… В сущности, дело было не в форме или особых педагогических дарованиях. Они, конечно, имелись, потому что Тоско был человеком своего времени. Они имелись в осознанном смысле. Тоско готовил свои речи, репетировал перед зеркалом, заботился о деталях «имиджа» и, как любой оратор, о модуляциях голоса. Но в отличие от нынешнего времени, без привлечения «экспертов», которые изучают эти техники для создания серийных лидеров по заказу рынка. Этот лидер развивал свой стиль и свои методы, утверждая уникальную личность.
В любом случае, что мне важно подчеркнуть здесь, так это то, что не как объективная ясность его изложения создавалась эта общность. Повторяю, он не говорил ничего, слишком отличного от того, что можно было услышать во многих местах в политизированной Аргентине 70-х. Кроме того, для конкретной ситуации рабочих из Крус-дель-Эхе речь Тоско была абстрактной в том смысле, что отделяла слушателей от практики. Соединение частного с универсальным, которое, несомненно, было его намерением, также само по себе не объясняет эффекта. Это ежедневно повторялось во всех политических действиях того времени. Все активисты связывали частное с универсальным, хотя и отличались символикой.
Все эти элементы присутствовали в его речи и усваивались и перерабатывались слушателями в разных степенях. Большинство чувствовало, что «узнаёт очень важные вещи» — этот комментарий звучал в группках в конце встречи.
Но чему же учился я? Если то, что говорилось буквально, не было для меня новым, как, вероятно, и для многих присутствующих (как и десятки речей, услышанных на бесконечных собраниях, занимавших нашу партийную жизнь). В тот момент я подумал, что дело в форме, в подходе к темам, в педагогических дарах и врожденных дидактических техниках Тоско. И я признаю, что тогда я остался при этом выводе.
Однако сегодня я думаю, что основной, почти невыразимый элемент, который излучал Тоско, не заключался в его способности передавать знания, а в чем-то субъективном. Настолько субъективном, что, возможно, сам он не осознавал этого, как и я не мог увидеть и проанализировать это с позиции наблюдателя, одновременно субъекта и объекта. Этот основной элемент не был ни призывом к действию, ни ориентиром на будущее, ни вызовом к борьбе за освобождение, ни обещанием будущей свободы, а самим действием здесь и сейчас, в этом месте и в этот момент. Одного присутствия этого лидера хватало для действия. Не просто присутствия где-либо, а присутствия здесь, с этими людьми, людьми, которые хотели действовать.
Под официальной речью Тоско, под цитатами классиков и описанием мира, под его