Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков
— Хорошо, — произнесла, не зная какой тут может быть ответ, чувствуя в собственном голосе сладостную растерянность.
Вновь набежала пауза — молчали оба. И была в этом ночном отсутствии слов новая, обескураживающая реальность. Реальность, к которой еще не знала, как отнестись.
— Что же, доброй ночи, Дмитрий.
Конечно, именно здесь стоило бы завершить беседу, но все чего-то ждала, вслушиваясь в ночной эфир. Почуяв заминку, собеседник заторопился:
— Я оставлю свой номер. — Почти нагло: — У вас найдется чем записать?
Он почти навязывал, надиктовывал свою дружбу. Обескураженная, не отказала ему тогда, записала стремительно прозвучавшие цифры.
— Так позвоните?
И только здесь, не отвечая, она положила трубку.
Как сомнамбула, прошла обратно по лунным дорожкам, влезла под одеяло. Возникла вдруг острая тень подозрения — Бобышев знал, конечно же, знал, что она ночует здесь… Или нет? Таким ли уж случайным был этот звонок? Утром следует допросить Норку — и допросить с пристрастием!
Силой закрыла глаза, пытаясь себя успокоить, но тревожно вскинулась опять: Иосиф. Когда разбудил телефон, ей снился именно Бродский. Стояли рядом, высокие, искаженные сном, две счастливые тени. Когда затрезвонил вызов, он, пытаясь понять, откуда назойливый звук, недоуменно повернул голову. Повернул в одну сторону, Марина же сорвалась в другую. Еще успел крикнуть ей вслед: «Не уходи!» Но чувствовала, что должна — оглянулась с легким сожалением. Ничего не отвечая, покинула его, выбежала из своего сна — к Бобышеву, только у аппарата проснувшись окончательно.
Силясь задержаться на зыбкой, перед дремой, территории, удерживая глаза открытыми, пыталась понять, что значит этот сон. Но захотелось вернуться в прерванное видение — к Иосифу. Обнять его, уткнуться лицом в лунное плечо. Желание страстное, тягучее, как неутоленное чувство вины…
Глаза ее закрылись, Марина задышала ровно.
«Ах, вот ты где, — улыбнулся ей навстречу Иосиф. — Куда же ты убегала?»
3.
С Элеонорой работали вместе, в Лендетгизе. Рыжая, с узким лицом, светлые глаза вразлет: Норка была красивой. Считалась талантливым графиком, с несколько суховатой манерой письма, мешавшей ей делать карьеру в детских книгах. Отсутствие нужного стиля компенсировала деловитостью, в коридорах ее можно было узнать издали по суетливой походке и огромной желтой папке с рисунками. В первый же день знакомства утянула Марину в курилку: «Не куришь? Ой, да не ломайся же — пойдем…» Затянувшись, заявила без церемоний: «Тут одни старые грымзы работают, как я погляжу. Мы, молодые художники, должны друг за дружку держаться». Марина кивнула — хотя, в общем-то, одной из тех «старых грымз» была ее мать.
Так и началось их подружество. Быстро прояснился общий круг, немного знакома была даже с Осей — работали в другом издательстве над книгой: «Переводчик из него никакой. Но это между нами, хорошо?» Чуть позже, узнав, видимо, от сторонних о статусе их отношений, прямолинейно уточнила: «А правда, что это ты сейчас с Иосифом Бродским?» Позабавила официальная постановка вопроса — она бы еще по отчеству его назвала. И, конечно, покоробил намек на некую очередность — «это ты сейчас» — будто Марина была лишь номером в женском списке поэта. Номером, которому суждено уступить место следующему. Знакома Норка была и с Бобышевым: «Опасайся, тот еще ходок». И хихикнула, таинственно на нее поглядывая — словно имелось что рассказать. Так и осталось неясным, было ли у нее что-то с Дмитрием. С брезгливостью всплыл в голове вопрос: а может, и с Осей? Впрочем, тут же уверила себя, что любовное прошлое Иосифа совершенно не интересно. Что касается романтических похождений Бобышева — к ним равнодушна тем более, во всех временах и лицах… Так, во всяком случае, казалось недавно: ночной звонок спутал все карты.
Утром, за завтраком, хозяйка квартиры молчала более чем выразительно. В утреннем свете предстало очевидным: выспрашивать у Норки, знал ли Бобышев о ее ночном здесь пребывании, было бы лишним. Напротив, чувствовала какую-то тревогу, потребность утаить от подруги подробности о позднем звонке.
— Даже не знаю, что на меня нашло, — сказала Марина. — И сказать-то нечего… И почему вскочила, решила, что тот звонок мне… Просто помутнение какое-то. Прости.
Элеонора не отвечала, ожидая, видимо, дальнейших пояснений. Поняв, что их не будет, отвечала:
— Да. Хорошо.
Но по лицу было видно — дуется. Собрав тарелки после завтрака, швырнула их в мойку, отринув попытку Марины помочь. Удалилась в свою комнату. И кажется, лучше было бы оставить тогда ее одну: Норка — она на самом деле славная, отходчивая. Тихо собраться, выскользнуть из квартиры…
Норка сидела с книжкой на кровати, на вошедшую не взглянула.
— Я ухожу.
— Иди.
— Пожалуйста, не дуйся.
— Не волнуйся. И вовсе я не дуюсь.
Не хотелось говорить подруге — кто звонил ночью и почему. Хотелось оставить это в глухом девичьем умолчании — осмыслить самой. Но, кажется, именно это и коробило Норку больше всего — от нее что-то таят. Таят то, что имеет прямое отношение к этой общей, под одной крышей, ночи. К ее квартире. Возможно, к ней самой. Вздохнув, Марина присела на постель:
— Только никому, ладно?
Не оторвала взгляда от страниц, но по лицу пробежала легкая тень.
— Это был Бобышев.
Резко отшвырнув книжку, подалась к ней почти со страстью:
— Бобышев?! Шутишь!
— Нет, — ответила с улыбкой, удивляясь вместе с ней. — Не шучу: Бобышев. Действительно, он.
Не без удовольствия повторила округлую фамилию еще пару раз; это имя впервые, легко, каким-то мягким бархатом, легло на язык.
Взвился шепот недоумения:
— Но он же бабник!
— Да, наверное. Не уверена, впрочем. Да какое это имеет значение. Но он позвонил…
В глазах подруги застыл вопрос: зачем?! Марина мялась, не зная, как это подать — что бабник Бобышев звонил на самом деле Элеоноре. Но попал на Марину — да так попал, что Норка напрочь вылетела у него из головы.
— В общем, позвонил просто так, — сказала Марина.
— В ночи? Просто так? — И через