Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

с нетерпением ждал его прибытия, испытывая к нему большое расположение. Его чувство юмора проявилось сразу, когда он сказал: «Пойдём в вагон-ресторан — о политике нельзя говорить без стола перед собой». Сидя в пустом «вагоне-ресторане», — который был таковым только по названию, оставшемуся от прежнего великолепия, — мы быстро нашли общий язык за чашкой кофе. К тому же нас сближало то, что для официальной партии считалось бы «мелкобуржуазными рассуждениями» по внутренним вопросам.

В своих фантазиях разочарованного молодого литератора я любил сравнивать своих товарищей с историческими или вымышленными персонажами. Так, Пеладо Горриаран Мерло напоминал мне Сталина, Гринго Мена — Троцкого, а Марио Р. Сантучо — Мариано Морено; Эдуардо же напоминал мне Луначарского — самого образованного и наименее известного из большевиков. Крайне дисциплинированный, но с собственными взглядами, он излагал свои сомнения, а если их не одобряли, подчинялся решениям большинства или — в нашем случае — представителя большинства, ответственного товарища. Он учился на юриста и происходил из зажиточной семьи из глубинки провинции Буэнос-Айрес, как рассказывал его друг и однокурсник Рохелио Галеано. Это чувствовалось в его манерах, которые порой сталкивались с манерами некоторых товарищей «мелкобуржуазного происхождения» — образованных, но не культурных и самодовольных. Поэтому Эдуардо находился между «классовой виной», которая ослабляла его действия перед другими, и внутренним превосходством, которое позволяла ему сохранять дистанцию, иногда вопреки себе. Это проявлялось в его стремлении подчёркивать свои практические поступки, чтобы «заслужить право» свободно выражать свои идеи. Бенито Уртеага был одним из тех, кто больше всего его притеснял, возможно, без злого умысла, потому что не мог оценить талант Эдуардо, который именно благодаря способности видеть дальше других понимал, что продвигаться вперёд можно только вместе с коллективом.

Он поселился в Сан-Николасе со своей спутницей Алисией и их неугомонной дочуркой Маргаритой в скромном районе и сразу же нашёл работу, следуя инструкциям, несмотря на то что пользовался фальшивыми документами. Почти сразу его взяли разнорабочим на одно из металлургических предприятий, дочерних компаний «Сомисы». Во время одного из моих визитов он сделал мне замечание, отражающее его утончённость: «Через район проезжал Мариано [Бенито Уртеага]. Я поехал за ним на велосипеде к остановке автобуса Chevallier, и мы шли домой пешком несколько кварталов по грунтовым улицам. Он был поражён, увидев, что я живу у железнодорожных путей. Теперь я повысился в ранге кадра — для Мариано».

Навещать его в том домике у путей было для меня настоящим праздником, который компенсировал тяготы подпольной жизни. Пока мы ждали Алисию, которая среди сотни дел ещё должна была забрать Маргариту из школы, он готовил мате, предлагал хлеб с маслом, ел с аппетитом и при этом не переставал комментировать события последних дней. Его теплота делала так, что в этом аскетизме посетитель чувствовал себя как дома.

Эдуардо легко влился в фабричную среду благодаря своей простоте, а также потому, что был отличным футболистом — лучшей визитной карточкой, чтобы войти в рабочий мир. Однако на подполье ему постоянно приходилось испытывать страх — и самыми неожиданными способами. Однажды, когда он принимал душ вместе с другими рабочими после окончания смены, вдруг сосед по душе сказал ему: «Слушай, друг, ты, наверное, тупамаро, да?» Эдуардо рассказывал, что у него чуть не остановилось сердце и что он едва смог выдавить улыбку, задаваясь вопросом, как же он мог вызвать подозрения. «Эй, эй, конечно нет! Почему вы так говорите?» А тот, расхохотавшись и вызвав бурю смеха вокруг, ответил: «Да потому что ты хорошо вооружён».

В отличие от других товарищей, «пролетаризировавшихся» и делавших выводы, совпадавшие с официальной линией партии, Эдуардо извлекал богатство из опыта и указывал на противоречия:

«Работаю на фабрике, дружу с товарищами как база для политической работы, играю с ними в футбол, укрепляю отношения — всё как по партийной линии масс. Но когда меня приглашают куда-то — на асадо, на футбольный матч, на крестины ребёнка или на любое другое социальное мероприятие, кроме восьмичасового рабочего ярма, — я должен исподтишка смотреть в расписание и думать, как совместить всё с партийными заданиями, в основном внутренними. И мне приходится говорить, что дочка заболела или что-то в этом роде. Здесь есть неразрешённое противоречие».

К сожалению, мы не всегда его слушали. С другой стороны, он был исключительным бойцом — за свою аккуратность и хладнокровие в действии, в противовес — или, скорее, в соответствии — со всеми «мелкобуржуазными рассуждениями», как их называли, до и после вооружённого столкновения. Это был один из тех аспектов, которые — вместе с Рейно — я больше всего разделял с ним, хотя у нас были совершенно разные темпераменты. В одном случае, когда Эдуардо и его группа из Николаса захватили среднюю школу в ходе безупречно проведённой пропагандистской вооружённой операции, директор, оправившись от испуга, с восторгом говорил журналистам, перекрикивая раздражённых полицейских:

— Партизан… скажу вам, джентльмен, сэр, настоящий джентльмен.

— Они подрывники, — возразил полицейский, но директора было не остановить. — Да, может быть, но клянусь… настоящий джентльмен. А девушка — дама… дама, говорю вам.

— Дама-партизанка, — снова пробормотал полицейский.

— Что вы говорите? — настаивал директор. — У неё был вот такой пистолет, больше, чем она сама, но она была дама.

Когда я покинул регион, чтобы войти в Политбюро, он занял моё место и, разумеется, был вынужден оставить фабрику и ту жизнь, которую строил. Он руководил регионом некоторое время, пока внутренние нужды организации не заставили нас перевести его на должность секретаря Политбюро. С этого момента мы снова работали вместе, и я смог оценить не только его простоту и утончённость, но и его проницательность — одну из граней интеллекта, которую редко признают.

Эдуардо выполнял обязанности секретаря Политбюро. «Приписанный», как мы говорили, он участвовал во всех заседаниях и вёл протоколы — работу, которую до того момента по очереди и безвозмездно выполняли Гринго Мена и я. Этот факт был источником разочарования для Кике Гертеля, секретаря Сантучо, который после собраний перепечатывал протоколы и микрофильмировал их для секретного архива. Дело в том, что и у меня был свой дурной характер: когда я писал краткое изложение обсуждений, убирая сведения, касающиеся безопасности, я фиксировал только смысловые фразы; кроме того, если речь казалась мне слишком длинной и повторяющейся, я сокращал абзац и рисовал маленькую гитару, обозначая, что дальше — «гитарёж», то есть пустая болтовня. Но не все выступления заслуживали гитару. Например, этот инструмент никогда не появлялся после слов Сантучо или Горриарана — первый был точен, а второй — лаконичен. А вот в экспозициях, таких как у