Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

продолжателей, а скорее «по остаточному принципу», если можно так выразиться — просто потому, что не было других, кто мог бы сделать это лучше. Это не следует понимать как характеристику личных качеств — в конце концов, сам Эдуардо был более способным кадром, чем большинство погибших, — но как диалектический результат коллектива, который было почти невозможно воссоздать, потому что обстоятельства его формирования изменились. Взгляд Эдуардо на заседании Исполкома, который реорганизовал Политбюро, был красноречивее его слов. Но, как ни странно, именно он тогда, в Сан-Мартине (провинция Буэнос-Айрес), произнёс фразу, ставшую впоследствии роковой: «У нас есть линия на три года», — которую я дополнил словами: «Враг опоздал», — и эта фраза затем вышла в редакционной статье El Combatiente. Это было выражением воли и решимости посреди бушующего пожара на борту. Потушить огонь, чтобы избежать кораблекрушения, под градом вражеской артиллерии. Если бы нам удалось предотвратить гибель, курс был бы обеспечен на три года.

Но Эдуардо не дожил, чтобы это увидеть: в конце 1976 года он вошёл в список исчезнувших.

После падения Сальвадора Альенде в Чили Movimiento de Izquierda Revolucionaria (MIR, Движение левых революционеров) взяло на себя сопротивление под лозунгом: «MIR не уходит в изгнание». Со своей стороны, вместе с Тупамарос и ELN Боливии мы образовали Junta de Coordinacion Revolucionaria (JCR, Революционный координационный совет), целью которого было координировать революционную деятельность в Латинской Америке, продолжая наследие Че. Тем, кто считает, что демократия в нашей стране была изобретена в 1983 году, стоит напомнить, что после военных переворотов в Боливии, Чили и Уругвае, при диктатуре в Бразилии, начавшейся ещё в 1964 году, и при долговечной тирании Стресснера в Парагвае, Аргентина была чем-то вроде демократического острова на крайнем юге Америки. В то время Перон уже угасал, и под тенью его наследия действовала «тройная А», из-за чего та демократия была, мягко говоря, нездоровой. На деле несколько известных политических беженцев нашли здесь насильственную смерть — по крайней мере при попустительстве аргентинского правительства: генерал Прат из Чили, генерал Торрес из Боливии, сенатор Сельмар Микелини из Уругвая и другие.

Тем не менее главным образом потому, что ПРТ-ЕРП находилась на пике своего развития, штаб-квартира JCR — разумеется, подпольная — была размещена в Буэнос-Айресе. MIR направило своим представителем в Совет Эдгардо Энрикеса, по прозвищу Pollo («Цыплёнок»), брата их генерального секретаря Мигеля Энрикеса, который погиб в бою всего через несколько месяцев после переворота.

Внутри ПРТ существовало двоякое отношение к MIR: с одной стороны, его считали латиноамериканской организацией, с которой у нас была наибольшая идеологическая близость; с другой — полагали, что она страдает двумя слабостями, которые мы должны помочь ей преодолеть: отсутствием «пролетаризации» и нерешительностью в принятии вооружённой борьбы, особенно после того, как диктатура Пиночета окончательно легитимировала её необходимость. Разумеется, эти характеристики были сформулированы в общих чертах Политбюро ПРТ, но от этого органа до низов они претерпевали оттенки, зависящие от конкретных людей. Так что и в самом Политбюро проявлялись две тенденции. «Ортодоксы» — такие как Доминго Мена, Эдуардо Мербилья и я — считали решающим идеологический аспект и, следовательно, видели в MIR самую близкую группу; другие же, как Бенито Уртеага или Мануэль Каррисо, больше симпатизировали Тупамарос, потому что те вели конкретную вооружённую борьбу. (На тот момент, о котором идёт речь, следовало бы сказать: «вели» — в прошедшем времени.) Сантучо выступил судьёй на одном памятном собрании и вынес доктринальное решение своим неоспоримым словом, поддержав «нашу» линию. По его мнению, не могло быть сомнений: MIR имело некоторые ограничения, но было зрелой марксистско-ленинской организацией, тогда как Тупамарос, хоть и подлинные революционеры, всё же не преодолели национализма «революционных демократов».

С сегодняшней точки зрения можно сказать, что ни Сантучо, ни кто-либо из нас не сумел оценить оригинальность Тупамарос, которые теоретически прорвали шаблоны своего времени через собственную, уникальную практику. Их сопротивление ленинизму не было «незрелостью», а являлось результатом осмысления осознанной практики, противопоставленной трагическому международному опыту. Я уже писал в другой книге: политическая гордыня ПРТ была нашим злейшим внутренним врагом. Но это тема для другого раза.

Я сказал, что собрание было памятным, потому что этот вопрос всплыл в связи с тем, как — по несколько злонамеренным указаниям Бенито Уртеаги — был встречен представитель MIR, только что прибывший. Согласно собственному объяснению Уртеаги, учитывая предполагаемую «классовую слабость» MIR, он посчитал наиболее уместным разместить гостя в рабочем квартале, среди рабочих, для его «пролетаризации». Инструкции были чёткими, и, по-видимому, те, кто их выполнял, сделали это с большим усердием, можно сказать — даже с не совсем чистым удовольствием. Так что Эдгардо Энрикес, «Полло», оказался в сборном доме без горячей воды, посреди района второго пояса Большого Буэнос-Айреса.

Эдгардо происходил из культурной семьи верхнего слоя среднего класса Чили и был интеллектуалом с утончёнными вкусами, привыкшим жить по меньшей мере с элементарными удобствами современной жизни: водой, электричеством, отоплением и телефоном. Следует напомнить — и сообщить новым поколениям, — что, за исключением нехватки телефонов, этими удобствами пользовалось большинство нашего пролетариата, который за свою долгую историю борьбы уже пережил несколько «кордобасос» и чьи уровни дохода, комфорта и социальной защищённости были ближе к французским рабочим, чем к чилийским товарищам. Кроме того, члены Политбюро — и вообще партийных аппаратов — жили в более или менее пригодных для жизни домах в рабочих и низкосреднеклассовых районах. Идеологические соображения, совмещённые с требованиями безопасности в подполье, советовали именно так поступать.

Однако Эдгардо должен был выполнять бесчисленное количество задач — как оперативных, так и связанных с надстройкой, — из-за чего было бы целесообразно, чтобы он жил в городе Буэнос-Айресе. Кроме того, добавлялся его личный стиль: человек, любивший работать по ночам и спать по утрам, что в нашей практике считалось верхом мещанства, забывая о различиях в привычках в разных странах и даже о том, что наш наставник Ленин — как известно из его биографий — ругался по-русски, потому что, находясь в Женеве, вынужден был вставать рано из-за расписания библиотеки этой очень опрятной и упорядоченной женщины… то есть города, которую он посещал.

Тем не менее наш гость не проявил неудовольствия из-за такого обращения и, как говорится, стойко всё перенёс. Он вставал на рассвете и ехал в переполненных поездах рабочих, чтобы быть в районе деятельности к середине утра.

Это длилось недолго, потому что Доминго Мена случайно узнал, где размещён наш посетитель, и оглушительно взорвался своим громогласным возмущением. Гринго был прирождённым креолом в вопросах гостеприимства. Искренне