И ты это видел - Давид Зильберман
Напуганные хозяева поверили, сами включились в дело, и работа закипела.
* * *
Вскоре после страшных зимних акций 1941 года в «большое гетто» хлынул поток евреев, депортированных из Германии, Чехословакии, Австрии. Известно, что основную часть депортированных нацисты гнали прямо из вагонов поездов к заготовленным заранее ямам в Бикерниеки и Румбуле. Но геббельсовской пропаганде в Европе было необходимо, чтобы немецкая почта доставляла в оккупированные страны письма о «благополучном прибытии евреев в Ригу…». Поэтому небольшая часть человеческой лавины направлялась в Рижское «большое гетто», которое стало называться с тех пор «немецким». Улицы этой части Рижского гетто переименовали по названиям городов Германии, Австрии, Чехословакии. В дальнейшем, систематически проводя селекции и акции в гетто, нацисты постоянно обновляли состав депортированных. Так продолжалось до 1943 года.
Снова появились в гетто дети. Жана тогда часто можно было встретить перед колючей проволокой, огораживающей мир обреченных, где он, воспользовавшись удобным моментом, раздавал в протянутые худые детские ручонки что-нибудь съестное.
Большая группа депортированных работала в то время на острове Закюсала[74] на Даугаве. Жан появляется и там.
Имя «Жан» среди заключенных стало магическим, как спасительное заклинание, оно передавалось из уст в уста. О нем складывались легенды, как о неуловимом спасителе. Но далеко не каждый в гетто относился к нему с доверием, некоторые даже боялись Жана, считая его фантазером или авантюристом, настолько рискованны были его планы и действия. Но люди, близко знавшие Жана, были уверены, что этот человек не подведет, скорее сам погибнет, чем выдаст.
По просьбе доктора Шмульяна Жан начал разыскивать среди узников депортированную из Германии женщину по фамилии Штерн с семилетней дочерью. Незадолго до этого в концлагере расстреляли ее мужа и 15-летнего сына. Шмульян познакомился с ней в лагере и искренне привязался — оба они потеряли свои семьи. Это был короткий и трагический концлагерный роман…
Через узников Кайзервальда, работавших в городе и по вечерам возвращавшихся в свои бараки, Жан кое-что узнал об этой женщине и передал ей записку, в которой предложил побег и наказал держаться неразлучно с дочкой, а сам начал пристально изучать систему вывода заключенных из лагеря и доставки их обратно.
Наступил решающий день. Группа заключенных работала вблизи лагеря — ремонтировала железнодорожные пути на перегоне Саркандаугава — Браса. Охранник-эсэсовец методично ходил взад-вперед вдоль насыпи железнодорожного полотна метров на 100–200, обходя всех работающих. Жан незаметно пробрался к этому месту и в тот момент, когда охранник оказался к нему спиной, подал Штерн знак, чтобы та зашла в будку-уборную. Там уже лежал пакет с одеждой для обеих — матери и дочери. Когда эсэсовец вновь ритмично зашагал назад, они, сбросив полосатый арестантский наряд и переодевшись, по сигналу Жана спрыгнули к нему в обочину. На миг все замерли. Сквозь бурьян Жан осторожно посмотрел в сторону заключенных — все старались продолжать работать, как обычно, чтобы не привлечь внимания охранника, но, затаив дыхание, наблюдали за побегом.
Небольшими переходами, по задворкам, Жан вывел Штерн с дочерью к улице Дунтес. Девочка от голода и истощения совершенно обессилела, пришлось усадить ее на плечи, и все трое направились было к трамваю. Но вдруг Жан увидел следовавшего сзади за ними человека, а навстречу им в это же время приближалась колонна узников. Жан резко свернул в закоулок, чтобы переждать некоторое время, а затем, когда ничего подозрительного не обнаружил, наконец, вывел их к каналу Саркандаугава. Далее с помощью рыбаков, старых друзей Жана, они благополучно переплыли канал и Даугаву, а от цементного завода добрались до его дома пешком. Через несколько дней предстоял дальнейший путь. На сей раз в Межамаки.
* * *
Жан часто навещал старосту Добельской волости и добивался от него новых хуторов для убежищ. И вот Биненфельд преподнес своему новому другу Жанису Липке сюрприз: недалеко от Добеле, в стороне от шоссе, стоял запущенный особняк — хутор Решни, принадлежащий латышу Клембергу, полковнику немецкой армии. Дела у немцев пошли из рук вон плохо — фронт безостановочно катился на запад, и полковника переводили на передовую. Биненфельд предложил Жану стать официальным арендатором усадьбы Клемберга. Для Жана эта усадьба было просто находкой. Помимо возможности устроить бункер на территории этого хутора, сам факт наличия большой недвижимости давал Жану возможность получить легальное освобождение от мобилизации в немецкую армию. До этого он ухитрялся отделываться от призыва всяческими «липовыми» бумажками, часто меняя официальные места работы.
Жан настаивал на немедленном оформлении документов на аренду. Вскоре состоялись торги, завершившиеся большой выпивкой. В пьяном угаре полковник бормотал слова благодарности старосте и новому управляющему. Жан заверил его, что в имении будет полный порядок, и они дружески расстались.
Жан начал играть свою новую роль — роль землевладельца. Для проформы он сначала даже затребовал у местных властей рабочую силу, однако в дальнейшем об этом не заикался. Она ему, понятно, не была нужна. Затем он пустил слух, что будет якобы самостоятельно подыскивать добросовестных, трудолюбивых работников. Вскоре этот старый запустелый хутор ожил. Жан спешил соорудить убежище — времени было в обрез.
Первым поселенцем на хуторе Решни стала жена Эпштейна — Дагарова Андриена Георгиевна, которая в связи с побегом мужа из концлагеря опасалась ареста. Для помощи ей в ведении хозяйства Жан привез вскоре старика Карла и еще одного рабочего — оба его хорошие знакомые. В Риге, кроме того, он нашел нужную для дома официальную хозяйку, зарегистрированную у властей, — Марию Келлер с двумя сыновьями. Из Милтини он ночью перевел группу «землекопов и строителей», ставших уже мастерами своего дела, и они немедленно принялись за подземное строительство.
Жан старался не упустить ни одной мелочи и детали. Известно, что в любом курляндском поместье положено быть батраку. Для этой роли лучше всего подходил доктор Зяма Дризин с его «арийской» внешностью. Его обули в лапти, продели грубый канат вместо ремня в многократно залатанные дырявые брюки, и весь этот маскарадный костюм завершила видавшая виды ветхая деревенская шляпа на взлохмаченной голове. Поначалу это выглядело смешно, но скоро все привыкли к его виду. В обязанность доктора Дризина входило предупреждать остальных особыми сигналами на случай опасности. Он должен был быть постоянно начеку, находясь вне дома.
Вскоре работа закипела. Необходимо было, чтобы на соседних хуторах заметили, что в усадьбе полковника произошли большие перемены — стоит образцовый сельский порядок. Несмотря на то, что Жан