Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Где же, когда?

— На велосипеде! — Помолчав, добавил с мечтательностью. — Как же хорошо, вот так, зимой, вспоминать лето. Вы катились на велосипеде… Возвращались с прогулки с Борькой, а я томился у его дома, условились встретиться…

Было неожиданным — это его возвращение. Слова, которые не подбирают, а что вырываются сами собой. Точнее даже — интонации этих слов, терпкие, страстные…

— Помню спицы в солнечном огне. Ваши ноги, белые носочки. Платье… голубое?

— Не знаю, может быть.

— Голубое, — сказал твердо. И добавил, как о решенном: — Совсем уже скоро будет весна. Поедем кататься вместе, да?

Если б стоял снаружи, он не увидел бы света в ее окнах: она вошла в прихожую, не включая свет, прошла на цыпочках по темному залу. Увидела белую коробочку на столе — постылый подарок от нелюбимого, — оставшуюся так и не тронутой. Кто-то услужливо сдвинул картонку к краю: угадывались повадки матери.

Не притронувшись к подношению, юркнула горячим телом в холодную постель, долго не могла заснуть. Широко и облегченно улыбалась во тьме, зная, что улыбку никто не увидит, не спросит — почему. Поэт ей понравился. Понимала это с испугом, ведь с момента разрыва с Тищенко — да что там, двух разрывов — прошло всего ничего. И когда совсем уже засыпала — трепетной рыбой из глубин сознания вновь всплыла та коробочка, мягко ткнулась в лицо… Подумалось: а вот и не открою. Никогда. Не открою, Боря. Прощай.

1.

Снился дом в дальнем углу сада — один из тех, что можно увидеть лишь во сне. Невыразимо прекрасное в глубинах утренней дремы розовое жилище. Тонкие, полупрозрачные стены, за которыми уверенно угадывались тени — женские, мужские. Зыбкое строение из сновидений, в котором и не мечтаешь жить, на которое лишь можно смотреть — издали, замирая, едва дыша. Пробуждалась, однако, с нарастающим чувством восторга, уверенно понимая, что дом этот — явь; пусть и съемный, но свой угол у них теперь есть — и вот-вот она в нем проснется.

И уже проснувшись, долго не открывала глаз, всем телом ощущая блаженство. И хотелось, мечталось в этот момент, чтобы человек со сложным библейским именем — чувствовала, он где-то здесь — смотрел бы на нее сейчас. Иосифа в комнате не было, но возник его голос, далекий, гулкий, с нижнего этажа, и это был точно не сон: «Ты уже проснулась? Да или нет? Спускайся, мы тебя ждем!»

С того темного ленинградского утра, так круто изменившего жизнь, минул год: вот уж и очередной, 1963-й, не за горами. Начало зимы выдалось счастливым, в первых числах декабря они окончательно перебрались в Комарово, на уютную академическую дачу — двухэтажное здание послевоенной постройки. К невообразимой радости Оси, дом сдавался в нагрузку с представителем местной домовой фауны — важным, старым, полуоблезлым, но все же котом.

Год уходящий можно было бы счесть удачным, если бы не пара ложек дегтя: отношения с родителями не задались, причем с обеих сторон. Особенно тяжело припоминался первый визит в комнаты на Литейном: в тот день ее, что называется, «знакомили». Помимо предков, Иосиф собирался представить Марину и друзьям: кого-то уже знала, других еще не посчастливилось — и последнее слово можно было бы уверенно брать в кавычки. В той толпе Марина и не надеялась стать своей. Слабо мечталось, чтобы к ней отнеслись лишь как одной из списка приглашенных: словно заявилась со всеми заодно, заскочила случайно, просто лицо в человеческой веренице — уж отсидится за спинами…

Но конечно же, не срослось. С первых же минут оказалась в липкой паутине всеобщего обходительного внимания. Как же не любила такого, прямо до дурноты, но приходилось терпеть, терпеть. Огромная комната, декорированная в мавританском стиле: высокие потолки с лепниной, пилястры, выпуклые панели на стенах. Огромный стол, сдвинутый в центр, клокотал нарочитым, как ей показалось, весельем — старалась улыбаться и она. Почти ничего не ела, ловя на своей тарелке тяжелые взгляды хозяйки. Порой повисала тишина, к ней обращались с расспросами — сдержанно, вымученно отвечала. Не любила находиться в центре внимания, чувствовала себя, словно микроб под микроскопом.

В какой-то момент почувствовала словно бы приступ тошноты, вышла на коммунальную кухню, растерянно держа тарелку — синий якорь на эмали был поделен давней трещинкой. Будто эту посуду уже роняли — и ох как хотелось уронить, швырнуть блюдце еще раз! Стояла оглядываясь, собиралась как бы помыть, на деле же хотелось перевести дух. Не вышло: Мария Моисеевна почти сразу же заявилась вслед. Зашумев водой, глядя в сторону, сказала отчетливо и громко: «Катенька, не утруждайтесь, оставьте тарелку… Я вымою сама». Попыталась было улыбнуться: «Я Марина!» — «Ох, простите меня, старую… Неделю назад Катя, теперь вот Марина». И соседка по коммуналке, бывшая в ту минуту на кухне, оглядев Марину с ног до головы, насмешливо рассмеялась.

А вот и его отец, крепкий пожилой моряк — они почему-то остались одни, но шумят голоса из соседней полукомнаты, куда увлек всех Иосиф. Родитель с некоей стеснительностью и вместе с тем уверенно, по-мужски, оглядывает ее формы, отчего-то про себя усмехаясь. Уронив пустую фразу, развернулась, пошла на голоса. В ту минуту отчетливо поняла, что в доме Бродских не принята — и никогда не будет.

Сценка уже у своих — большая комната, чайные чашки на овальном столе: в гостях Иосиф. В напряженной позе застыл отец, слушая чересчур словоохотливого от волнения Осю. Куда-то вышла и многозначительно отсутствует мать. Бродский несет какую-то чушь — геологию он бросил, но пишет стихи, прекрасные перспективы, будет сборник. А пока зарабатывает на жизнь переводами! Отец продолжает молчать. Даже ему, далекому от литературных кругов, все это кажется ерундой. Под конец Иосиф встает, начинает нервно расхаживать, раскрасневшийся, все еще пытаясь кто-то убедить; зачем-то роняет фразу, что в синагогу он ни ногой, и, вообще, еврей из него никакой…

Мать явилась лишь к уходу Иосифа; улыбаясь одними губами, облегченно следила глазами, как одевается: «Уже уходите? Так быстро?»

Проводив гостя, отец, не глядя на Марину, сразу же удалился в свой кабинет. Мать лишь спросила, с легкой брезгливостью: «И что, как долго эта ваша связь продолжается?» Марина не отвечала, не спорила, не задавала вопросов — было ясно, что их отношения не приняты и с этой стороны.

Иосиф весь год ожесточенно учил английский, и как-то повелось, что себя он