Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Она все еще присматривалась к собеседнику, чувствуя уже, впрочем, некую общность. И дело было даже не в совместных знакомых, коих оказалось не так уж и мало. Но еще в квартире у Тищенко почувствовала в нем какое-то тотальное, восклицательным знаком, одиночество. Какую-то душевную хрупкость, которую он старался преодолеть нарочитым весельем, и даже наглостью, так некстати проявляя свой напор. Это был человек со смешинкой, но словно бы изгнанный из веселья. Человек, стремящийся к общению, но остающийся вне толпы, отторгнутый ею. И вот теперь он пробует, настойчиво пробует проложить к ней тропинку из слов, а она и не может толком ответить. Прошли первый из мостов, соединяющих берега канала. Почувствовав к нему и жалость, и доверие одновременно — зыбкое, ненадежное, но все же доверие, — сказала:

— Вы спрашивали о любви. Не хотела говорить. Но отвечу. Отвечу, поскольку вы стали свидетелем той безобразной сцены. И пусть вы человек посторонний, но важно объясниться… Нет, я не такое чудовище, как со стороны, должно быть, показалось…

Сделала паузу, словно давая собеседнику возможность опровергнуть последнюю фразу, но он лишь кивнул с серьезным видом, будто так все и было.

— Вчера, сегодня — мне было невыносимо больно. Был ужасный диссонанс с этим вот праздником, с весельем, что накатывало все безудержней — а я будто окаменела в своей боли. Праздник, он ведь только все обостряет, понимаете? Минул еще год, месяц, час, а ты все там же. Знаете, боль от некоей недосказанности, что ли… — Заговорила вдохновенно, горячо: — Есть, был любимый человек — и нет, это не Боря! — есть взгляды, и в них было все. Но слова будто бы под запретом, ты нема в этом воздухе, ты не можешь, не должна говорить, что чувствуешь. Но ведь без слов нельзя. Слова — как мосты от одного человека к другому, и вот ты не можешь пройти, стоишь на своем берегу, а он на своем, и у вас только взгляды… И боль от невозможности обладания тем, что является для тебя единственно важным, в какой-то момент стала невыносимой. Признаться, я решилась довериться этому человеку в чувствах, я прошла по тому мосту — и мой поступок, разумеется, не был оценен. И постыдность ситуации, когда осознала… Она просто проткнула меня, как булавка бабочку! — Засмеялась вымученно: — Знаете, боль была такой дикой, что я шла и думала: вот не вынесу, не донесу ее до дома, умру.

— Сочувствую.

— Но мне это далось легко. Точнее… Было непросто, но вот сейчас, когда все позади — легко. Боль была целительной — я словно бы заново обрела себя. Словно вошла в огонь — и вышла из него, нагая и обновленная. А это важно. Мне нужно было оставить этот год, эти несколько лет, да и всю прошлую жизнь, пожалуй, за границей года. Новый год, знаете ли, лучшее время для обновления, для таких вот поступков… И вот еще что. Вы друг Бори, хороший друг, насколько понимаю. Я почувствовала в ваших словах — вы словно порицаете меня за то, что я так вот размашисто с Борей порвала.

— Нет, ну не то чтобы… — сказал он несколько неубедительно.

— Но я чувствую, знаю, что права. И вы правы на самом деле — да, это было безжалостно, это действительно не делает мне чести. Но я говорила про огонь, а Тищенко… Боря — он как огарок, понимаете? Что-то отмершее рядом с тобой, с чем не можешь мириться уже никак. Так случилось: сквозь огонь прошла я — а умер в нем он, пусть только и для меня одной. Мы должны были расстаться, и расстаться немедля, сейчас, в этой ночи… Как неуместны были эти празднования, эти застолья, какая фальшь! Я остро чувствовала правду в своем решении, понимала необходимость этого поступка… Мы не могли начать во лжи еще один год. Я пробыла в начавшемся году его девушкой лишь день — и то было дико…

Остановилась вдруг, посмотрела не него с тревогой:

— Вероятно, кажусь вам ужасным человеком — любила одного, встречалась с другим…

— Нет, ну что вы.

— Ужасным. Самой странно. Знаете, я ведь осознала, пусть понимание сошло и внезапно, лавиной. И появилась такая вот жажда очищения, жажда правды — а в этой правде места нашему Боре, к сожалению, не нашлось.

Шли, замедляя шаг. Город еще слал из темноты праздничные кличи, гасли одно за другим окна домов. Иосиф казался задумчивым.

— Но почему, Марина?

— Вы о чем?

— Почему Борису не нашлось места в вашем сердце? Ведь он хорош? Несомненно, хорош.

— Иосиф, это большой, большой вопрос.

Ответила с холодностью, отстранено. Молодой человек кивнул:

— Хорошо, замнем.

После паузы, впрочем, добавил, будто бы даже сердито:

— Знаете, вопрос даже не о Боре… Здесь нечто личное.

— Как это?

— Я ведь, когда к нему попадаю… Будто в музей пришел, настолько в жизни все у него ладно! Так образцово, так уверенно, так благополучно он существует. Нашел свое место, призвание, талантлив, как черт, все у него есть, и даже девушка — самая красивая в городе.

— Скажете тоже.

— Скажу. И повторю вновь — самая. И когда у такого благополучного внешне человека нелады с личным вопросом, сразу тревожно — чего же ждать другим? Тем, кому не так повезло? Я вот прямо скажу: у меня в этом смысле все плохо.

— Благополучие Бори? — Усмехнулась. — Уж как по мне, это минус.

— Но почему?!

— В нем все слишком правильно. Меня привлекло в нем как раз другое — некая драматическая нотка, глухая, серая, неразборчивая нить, идущая из прошлого, связанная с отцом, кажется, репрессированным… О чем в семье почти не говорят, но что подразумевается, стоит за всем. Это трогало, будоражило. И, казалось, Боря будет отстаивать связь с родителем, пусть это и неразумно. Позже поняла — он слишком напуган, чтобы быть неправильным. Если и есть в нем углы, драма, то глубоко внутри, надежно сокрытые от глаз. Он словно камешек, обточенный водой — крепок, да, уверен в себе, да, им можно любоваться… Но также и гладок, возмутительно пресен. Отныне его судьба — всю жизнь бежать впереди красного паровоза, доказывая партии свою нужность и преданность. И лишь на кухоньке, наедине с