Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

угодливым, не таким талантливым дружком… Знаете, есть такие, что вьются вокруг гениев, заглядывая в глаза… Боря — он не гений, нет, но непременно такого заведет, чтобы через него осознавать свою значимость… И с этим-то вот приятелем, под водочку, он и будет ругать советскую власть, вспоминая отца. Хватать приятеля за руку: а знаешь, каким он был? А ведь Боря почти и не знает родителя. Но будет у него тоска по преданной памяти отца. Нет, он не то чтобы предавал. Но будет жить с ощущением, что всем своим существованием, своими успехами во славу Красной Звезды он его предает… И тогда нужна будет водка, чтобы тоску эту заглушить, нужен будет тот, кивающий и все понимающий собутыльник — локоток на краешке стола.

Помолчав, закончила сухо:

— Наши отношения были слишком рациональны, чтобы в них оставалось место и для любви. — И почти брезгливо: — Иногда мне казалось, что мы и сошлись-то лишь потому, что живем рядом. Удобно-с, знаете ли…

Бродский поглядывал на нее с осторожностью. Она вдруг увидела свою фигуру его глазами — так, будто глядит с другой стороны канала. Речь ее, пожалуй, жалка, как поиск оправданий. Словно бы она жаждет оправдаться перед новым знакомцем. А может, и перед самою собой — той ночной, отчаянной, ворочающейся в душной постели с боку набок, имеющей обыкновение судить себя резко, по гамбургскому счету…

Почти жалобно спросила:

— Насчет Бори… Не слишком ли было жестоко? Я что-то выкрикивала. И, кажется, видела испуганные лица.

Отреагировал неожиданно:

— ‎Хотел бы я быть на его месте. Как ни странно прозвучит, хорошо иметь такого отца… Точнее, его трагическое отсутствие, тоску по нему. У меня ведь папаша — завзятый коммунист. Думаете, в честь кого меня назвали?

—‎ Догадываюсь.

— Лучше совсем без родителя, чем с таким.

— А знаете, Иосиф, это даже хорошо, что вы за мной увязались. Ждала Борю, выскочили вы… Нет, правда, хорошо. Мне было тяжело, невозможно держать все это в себе, хотелось выговориться, объясниться. Ну не в небо же мне кричать? Да и вы высказались. И то, что друг Бори — так это даже лучше…

— Да? Чем же?

— Говорю с вами, и будто за вашим плечом, где-то вдалеке, маячит он сам. Слышит. И все потому, что ему вы приятель, а мне вот — никто. Вещаю вам, а словно бы с ним общаюсь. Появились слова, которые должна была сказать Боре — но не смогла, и уже не смогу, но их важно произнести. Понимаете? Его они оскорбят, а вы стерпите.

Подошли к мосту со львами и пора бы возвращаться — Марина первой шагнула дальше.

— Иосиф… Наверное, покажется нелогичным. Но все же прошу вас: ему ни слова, из того, что услышали. Хорошо? Такая вот я коварная натура — хочу выговориться в его адрес, но так, чтобы сам он не услышал ничего из сказанного! Так что вы, друг Бори, не проболтайтесь.

— Обещаю.

— Давайте забудем о Боре. Как же он измучил меня в эти дни, все мысли о нем… Итак, вы поэт. И что же дальше? Учитесь, работаете? Кто вы?

Выдержав тяжелую паузу, отрезал сухо, желчно:

— Не учусь, не работаю. Как выражается отец, веду жизнь трутня.

Взглянула на собеседника осторожно, чувствуя болезненность ответа. Понимала, что беседу следует перевести на иные темы, но не успела. Он почти выкрикнул:

— Человек пишет стихи. Неужели это не может считаться работой?!

Помолчав, добавил, через шаг-другой:

— Я служу поэзии, — сказал тихо, чуть гордясь, с долей юношеского самолюбования. Она вдруг остро почувствовала, что старше собеседника — как чувствуют это девушки даже в отношении ровесников. — Да, служу. Но иногда бывает страшно.

— Поясните?

— У любого занятия, Марина, должен быть смысл, некое вознаграждение, что ли, за труды. У своего я этого не вижу. Человек жив надеждами, пока видит что-то прекрасное за горизонтом — то, к чему захочется идти. И вот этой-то замечательной перспективы — нет, не наблюдаю. Все что есть передо мной — бетонная стена с красным серпом, и она в ста метрах или двухстах… И я подошел к ней близко. Вот-вот упрусь.

— Говорят, вы становитесь популярны.

— Да. В тихих квартирках, вроде этой, где читают стихи, да и то лучше не в Новый Год. Но выйдешь из того дома — стена, стена.

— Неужели нет никакого выхода? Думается, при известных стараниях можно добиться издания книг, вступить, наконец, в Союз писателей…

— Марина, — говорил уже на грани терпения, — вы служитель кисти и холста, вам проще. За всеми нами, творцами, конечно, есть пригляд. Но с точки зрения чиновника, образ, изображенный на картине маслом, не равноценен слову, оттиснутому на бумаге свинцом. Нарисуете вы березку — не издадут ни звука против. Если же ту самую березку я поставлю в рифму, ее изучат под лупой в трех инстанциях, прежде чем пустить в тираж. И мне страшно, я порой боюсь — тот ли путь выбрал…

Покачал головой, будто сожалея, что вообще затеял этот разговор.

— А чего боитесь вы?

Марина ответила быстро, почти не задумываясь:

— Всего, что начинается с частицы «не».

— Например?

— Недописанная картина. Недолюбленная любовь. Неотправленное письмо.

— Картину я могу понять — вы художница. Про любовь — в общем-то, тоже ясно… Но почему письмо?

— Бывало ли, что вас преследует один и тот же сон? Мне вот такой снится. Нелепый, порой раздражающий. Вижу письмо, которое пишу и никак не могу дописать. Бесконечное, длинное. И адресат его — неизвестен. Помню, у Бори вы хотели прочесть новый стих, да я вас остановила. Что ж, теперь готова. Говорили, написано к Рождеству?

— К декабрьскому, хотел бы поправить, — спутник заметно оживился. — Я как-то осознал, что Рождество связано для меня с декабрем и только с ним. — И с легкой ноткой шутливости: — Считайте, что вот по этой-то линии и проходит мой личный маленький разлад со страной, в которой живу.

— Эта страна не признает религию.

— Уверены? Вы рассказывали, как непросто сложился для вас конец декабря. А вот у меня все ровно наоборот. Съездил в Москву в последних числах, и год грядущий уже носился в воздухе… Знаете, в этом сытом, купеческом городе новогодние нотки проявляются как-то по-особенному. Есть что-то полуязыческое, даже полурелигиозное во всеобщей предпраздничной суете. Спешил по Ордынке к товарищу, везде люди, снующие, как в муравейнике, везде очереди, а еще эти свертки в руках… Но, как ни странно, именно в этот-то момент, среди безусловного торжества плоти, я и поймал рождественскую ноту. Люди в конце декабря —