Саперы - Игорь Ефимович Чернов

— А не какой-то новоиспеченный начальник штаба! Так? — закончил я за него и продолжил: — Тогда разбудите Аксючица и скажите ему об этом сами.

— Да я не то хотел сказать, но все же…

— Тогда не теряйте времени!

Продолжая ворчать, Ключников и Бутенко пошли к выходу. Уже вслед им я бросил:

— Запомните, если не знали: начальник штаба отдает распоряжения и от имени командира части. И не загоните машины и взрывчатку под бомбежку или к немцам в руки — сейчас сам черт не разберет, где свои, а где противник. С машинами пошлите командиров, не хватит своих, добавлю.

— Да нет, товарищ начальник штаба, ведь я, понимаешь, без обиды, я только хотел сказать, что трудно.

— Согласен с вами, но сейчас всем трудно.

Светает. Едва различимые в поголубевшем небе, бредут на запад перистые облака. Тишина. Неподвижна листва берез, серебром блестит роса. Из оврагов выползают мелкие клочья тумана, цепляются за кусты, медленно тают и исчезают. Над Смоленском дымы затухающих ночных пожаров.

Из школы вышел Аксючиц.

— Пять часов. Почему не спите?

Я рассказал о ночном распоряжении штаба фронта, о своих указаниях, о том, что вернулись из Орши машины, отвозившие семьи с границы, и что один из командиров оказался мерзавцем. На вопрос Аксючица «кто таков?» ответил: «Так, дрянь, лентяй, бабник и паникер».

Прошли в штаб. Майор прочел документы, отданные мною распоряжения. Вернулся на крыльцо, сел на ступеньку и разложил на коленях карту. Долго задумчиво смотрел в сторону Смоленска, а потом как бы очнулся:

— Сейчас же послать командиров на рекогносцировку заграждений и разведку мостов и бродов! Задачи, поставленные штабом фронта, поняли хорошо, распоряжения ваши тоже правильны. Однако в дальнейшем в таких случаях докладывайте мне, ведь я же здесь.

— Я не хотел будить.

— Надо будить. Солдат на службе двадцать четыре часа в сутки, а на войне — все двадцать пять. И еще. Отрабатывайте сухой штабной или командный язык: в отданных вами распоряжениях есть лишние слова. Нужно, чтобы все было предельно кратко и предельно ясно. А то был у меня в прошлом году такой анекдотический случай: послал на один из участков своего представителя, а через несколько дней получаю от начальника того участка телеграмму: «Ваш представитель внес неясность в ясные вопросы, прошу выслать другого». Другого не послал, поехал сам. Так это в мирное время, а сейчас война. Почитайте наставление по полевой службе штабов, я вам достану. Вот так-то, батенька мой, как говорит Меренков. А кстати, где он?

— Спит. В машине.

— Ясно. Солдат спит, а служба идет. Давайте и вы спать.

— Я потом. Вы же сказали, что солдат на войне двадцать пять часов в сутки.

— Хорошо, что запомнили. Только в сутки, а вы без сна уже трое суток. Берите пример с Меренкова. — И, улыбнувшись, добавил: — Только не во всем! А понадобитесь, дежурный разбудит.

Я ушел в штаб, расстелил на полу шинель и, положив под голову полевую сумку, провалился в небытие.

* * *

Штаб бригады на новом месте, в мелком и сыром кустарнике близ Демидова. Ночь черна, хоть глаза выколи, чуть ли не над головой темные, лохматые тучи. Слабо моросит мелкий, нудный дождик. Даже в кабине машины холодно от промокшей шинели. Откуда-то издалека глухо доносится рокот боя. Днем горели хлеба и деревни, но все накрыла ночь: от дождя и эти зарева потухли. Холодно. Не заснуть. А каково бойцу, тому самому, который стоит сейчас у заложенного фугаса или на проходах в минном поле? Один, ну, двое-трое, а в этой чернильной мгле где-то рядом бродит смерть. И никто толком не знает, где свои, где фашисты и кто сейчас может выйти к тебе. Открыть пли закрыть проход в минах запасными минами — вот они, готовенькие! Если же не успеет, то за неисполнение боевого приказа может быть и военный трибунал со всеми его последствиями. А ведь он совсем не трус, этот сапер, он, может быть, смелее многих других. Однако притаился во мгле, один на один с блуждающей где-то смертью; сам промок, но бережет от дождя па всякий случай спички и конец бикфордова шнура и до боли в глазах смотрит в ночь, слушает темноту…

Шофер рассказал, что Меренков, возвращаясь из Смоленска через Рудню, приказал остановиться. Забрал свою флягу и отправился в станционный буфет в надежде «подзаправиться». В это самое время на Рудню, как раз на станцию, налетела большая группа немецких бомбардировщиков. Началась страшная бомбежка, а на станционных путях стояли эшелоны с эвакуированными детьми. Их вразнос. Стоны, крик, плач, дети мечутся, кричат, падают и больше не встают. Среди этого ужаса к машине, как всегда бесстрашно, подошел Меренков и, забрав шофера, побежал на станцию, в эту круговерть огня и смерти, в надежде хоть как-то помочь детям, по как, он вряд ли сам представлял. Одни вагоны вдребезги, другие горят, и всюду страшный крик: «Мама! Мама!»

Погрузили шофер с Меренковым раненых ребятишек и отвезли в больницу. Когда вернулись, самолеты уже ушли. На станцию набежал народ — не до своих домов. Стали проверять уцелевшие и поврежденные вагоны, выносить детей. Меренков постоял у вагонов и сказал шоферу: «Запомни! На всю жизнь запомни. И не будет большего греха, если когда-нибудь забудешь или простишь».

Аксючиц уехал в Витебск еще с утра, и до сих пор его нет. Как бы не стукнуло где, везде-то он лезет.

Нарастая, приближался рев самолета. Ближе, ближе, вот мелькнул он над самыми головами, даже ветром обдало, и исчез во мраке.

— Долетаетесь, — проворчал шофер Гавриленко. — Как вы думаете, товарищ начальник, чью сторону на деле займут теперь англичане и американцы?

— А ты съезди к ним на своей полуторке, они тебе враз подробно доложат. Но, впрочем, не жги бензин попусту: все равно надуют. Англия уже порядочно с немцами в состоянии войны. Вот именно — в состоянии: если бы действительно воевала, не решился бы Гитлер до поры до времени нападать на нас и вести войну на два фронта. И когда это Англия сама и по-настоящему воевала? Всегда норовила чужими руками жар загребать, да и американцы вообще не вояки. Вернее всего, мне кажется, что и те и другие в контакте будут выжидать, приглядываться да примеряться, чья сторона берет. Им и с Гитлером договориться труда не стоит: одного поля ягоды, только грядки разные.

Светало. Уходили ночные черные облака. Кругом по горизонту вилась слабая дымка от вчерашних и ночных пожаров. Я прошел к дежурному по штабу. На полпути,