Моряк - Ларс Кеплер

— Ты сумасшедшая, — говорит себе и выходит.

Капли воды блестят на свежескошенной траве и листьях. Воздух по-прежнему мягко пахнет летним дождём.

С какой-то улицы жилого района слышна мелодия фургона с мороженым.

Бьянка подходит к дому, не звоня открывает дверь и чувствует, как сердце ускоряется.

В прихожей резко пахнет горелым пластиком.

Она идёт на кухню.

Гибсон сидит за белым столом, перед ним молоток. Он смотрит ей в глаза.

Сгоревший компьютер лежит в мойке под мутной от сажи водой.

— Бьянка, — тихо говорит он.

— Адам, тебя полностью оправдали, — говорит она. — Что случилось, то случилось… Но я вернулась потому, что сама участвовала… в этом процессе.

— Я тебе очень благодарен. Надеюсь, я это говорил.

Бьянка бросает взгляд на кухонные часы: без одиннадцати восемь. Снова смотрит на него.

Подвеска с пятью маленькими блестящими рыбками неподвижно висит в дверном проёме гостиной.

— Вопреки здравому смыслу я немного в тебя влюбилась. Мне стыдно… И правда, я до сих пор не знаю, только ли ты манипулировал мной или… Неважно. Можешь не отвечать.

— Ты, наверное, знаешь.

— В любом случае… теперь, после всего, лично для меня… важно поставить точку, понять…

— Что?

— Я хочу знать правду. Хочу, чтобы хотя бы мне, с глазу на глаз, ты рассказал, какие убийства действительно совершил, а в каких лишь признался, чтобы обмануть правосудие, — говорит она и сглатывает.

— Ты записываешь наш разговор? — спокойно спрашивает он.

— Что? Нет…

— Покажи телефон.

— Он в машине.

Гибсон улыбается и, не вставая, протягивает руку. Она медлит, затем открывает сумку, достаёт телефон и делает вид, что выключает запись.

— Твой план действительно впечатляет, — говорит она. — Мне интересно… ты придумал его до того, как полиция задержала тебя в Беллевюпаркен?

— Всё ещё интервью? — спрашивает он.

— Адам, я просто думаю… разве не лучше поставить точку сейчас, самому взять ситуацию в свои руки и рассказать правду, всю правду… с твоей точки зрения?

— Правда в том, что ты зациклилась на мне и не можешь отпустить, — заученно говорит он. — Я потребую запрета на приближение… а мой адвокат заявит, что мы не потерпим преследования со стороны полиции.

— Серьёзно? — разочарованно спрашивает она.

Гибсон снова протягивает ладонь. Бьянка отдаёт телефон. Он выключает запись и кладёт рядом с молотком.

В глубине дома что-то щёлкает, будто старые часы с маятником.

— Можно посмотреть твою сумку? — спрашивает он.

— Зачем?

Он встаёт, забирает сумку, высыпает всё на стол и приказывает поднять руки.

— Я ухожу, — говорит она.

— Подними руки.

С усталым вздохом Бьянка вытягивает руки к потолку и позволяет себя обыскать. Он ощупывает шею, подмышки и туловище, разворачивает её, сжимает грудь, проводит руками по животу и между ног, наклоняется и ведёт ладонями по бёдрам, коленям и икрам — до лодыжек.

— Поначалу я купился на историю о том, что ты просто хочешь осмотреть дом, — говорит он, выпрямляясь.

Бьянка без спешки отходит. На часах без одной минуты восемь. Она поворачивается и встречается с ним взглядом.

— Полиция уже едет, — говорит она, голос неуверенно срывается.

— Нет, — отвечает он и опускает жалюзи.

— Всё кончено.

Он берёт молоток, взвешивает на ладони и мечтательно смотрит на неё.

— Мы спокойно выйдем вместе… сядем в твою машину и немного прокатимся.

— Ты не хочешь причинить мне вред, — говорит она. — Я не думаю, что…

Он толкает её молотком в грудь, заставляя отступить.

— Не надо, — испуганно говорит Бьянка.

— Собирай вещи и…

— Мне нужно в туалет, — перебивает Бьянка и быстро идёт в гостиную.

Рыбки звенят у неё за спиной. Солнце светит сквозь опущенные жалюзи. Уже за восемь. Это должно произойти сейчас, иначе всё кончено.

— Подожди! — кричит Гибсон и отодвигает стул.

Пульс гремит у Бьянки в ушах. Сквозняк гонит комочки пыли по паркету. Дверь спальни распахивается.

Бьянка резко уходит в сторону, делает пять шагов, опускается на корточки у стены и зажимает уши.

— Я сказал ждать, — говорит Гибсон, идя за ней. — Дверь туалета должна быть открыта…

Рыбки только успевают снова закачаться, когда мощный грохот перекрывает все остальные звуки — будто посреди гостиной взорвалась ручная граната.

Регина Сторм отперла отмычкой заднюю дверь — как они и договорились — и теперь стоит у дивана, подняв полуавтоматическое ружьё.

Сноп дроби попал Гибсону в колено.

Голень оторвало и отбросило в кухню.

Бьянка видит, как он падает вперёд с растерянным лицом.

Тяжело ударяется правым плечом и бедром и кричит.

Кровь пульсирующими каскадами брызжет из размозжённой культи.

Сторм подходит, отбрасывает ногой молоток, дышит носом, целится Гибсону в лицо и переносит палец со скобы на спусковой крючок.

— Подожди! — кричит Бьянка.

Она встаёт на дрожащих ногах, бормочет «подожди секунду», идёт к кухне, поскальзывается в крови, удерживается за дверной косяк, забирает телефон, возвращается в гостиную и звонит Догге.

— Бьянка, — отвечает он взволнованным голосом. — Я на месте. Боже, она жива…

— Скажи это ещё раз, — говорит она и включает громкую связь.

Гибсон лежит на полу, держится за культю и рычит от боли. В комнате невыносимо пахнет порохом и кровью. Сторм стоит чуть позади него, направив ствол ружья ему в голову.

Голос Догге разносится по всей комнате.

— Девушка жива, — говорит он. — Медицинский вертолёт только что взлетел. Она потеряла очень много крови, но жива, Бьянка… Она выкарабкается.

Серебристые рыбки, подвешенные к верхней перекладине дверного проёма, звенят, как крошечные колокольчики, словно возвещая начало нового времени.

Последний рассказ сборника мы считаем бонусом для читателей, которым любопытно что-то необычное.

Чтобы не иссякнуть творчески, писателю приходится чутко прислушиваться к своему бурлящему внутреннему миру: мы не вполне властны над тем, какие истории прорвутся наружу и потребуют, чтобы их записали.

Тем же, кто решит отправиться с нами в это заключительное путешествие, мы желаем получить от него столько же удовольствия, сколько получили мы сами, когда писали эту историю.

• • •

ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД:

Узкая гравийная дорога исчезает во тьме августовской ночи. Корнелия останавливается и всматривается.

Вдали, над чёрной травой, едва угадывается монастырь — словно цепочка позвонков.

Она не знает, сколько секунд была