Ковчег Иуды - Андреас Грубер

— Отец Сахмс? — спросил Филипп. — Уделите нам минуту?

Священник слегка склонил голову.

— В шесть начинается месса.

— По вторникам? — удивился Филипп.

Священник улыбнулся снисходительно, как улыбаются человеку несведущему.

— Вода поднимается. Ливни не прекращаются. Уже семь дней бушует стихия, ведомая рукой, перед которой человек бессилен. Это месть. Это проклятие. Это Божий расчёт. Одной мессы в день теперь недостаточно.

— Прямо библейский потоп.

— Вижу, вы человек образованный. — Отец Сахмс подошёл ближе и протянул руку.

Сабриски заметила, что при ходьбе одна нога у него подламывается, словно давно отнялась. Слишком горд, чтобы взять трость, — подумала она.

— Полагаю, вы пришли сюда не за Божьим покровом. — Он посмотрел на них снизу вверх водянистыми глазами; левое веко у него подёргивалось. — Чем могу быть полезен?

— Мы видели снаружи памятную доску. Неужели церковь и правда настолько старая? — спросил Филипп.

Сабриски была рада, что разговор взял на себя коллега. Обычно за словом она в карман не лезла, но в церковь, должно быть, не заходила уже лет тридцать и теперь чувствовала себя неловко. Наверняка священник видел по её лицу, что с куда большим удовольствием она осталась бы снаружи.

Но и это лучше, чем мокнуть под дождём, — сказала она себе.

Пока отец Сахмс отвечал, он медленно шёл по центральному проходу к алтарю. Они последовали за ним.

— Впервые приход упоминается письменно в визитационной книге 1514 года, где сказано: «Приход в Унтерграйне». Тогда Хайденхоф и Грайн-ам-Гебирге ещё назывались Оберграйн и Унтерграйн. Община была совсем молодой, когда на эти земли обрушились турки. По устному преданию, жители деревни укрылись в церкви, но ворвавшиеся захватчики устроили в Божьем доме страшную резню. Людей убивали, как скот, и кровь широким потоком стекала с церковного холма к самой рыночной площади. — Он улыбнулся. — Разумеется, на памятной доске вы такого не прочтёте.

— Весёлые времена, — буркнул Филипп.

— Жуткие, — мягко поправил его священник. — Но затем пришло нечто ещё страшнее… Чёрная смерть. — Последние слова он почти прошептал. — Около 1715 года чуму завезли из Вены обозники. Куда ни посмотри — у людей чёрные бубоны величиной с куриное яйцо. Старое кладбище у церкви полно их жертв. Если поедете по главной дороге в сторону Хайденхофа, на опушке увидите множество крестов и придорожных часовен, оставшихся с той поры. История не баловала Грайн.

Филипп кивнул.

— Вы интересуетесь церковной историей? — Отец Сахмс испытующе взглянул на него.

Сабриски едва не усмехнулась. Должно быть, священник принял Филиппа за человека утончённого и сведущего в искусстве — а уж кем-кем, а таким тот не был. Фил не отличил бы граффити в метро от работы Микеланджело, не то что сумел бы определить эпоху потолочных фресок.

— Поздняя готика? — Филипп указал на трёхметровый алтарный стол, возвышавшийся на двух ступенях.

Над выступающим табернаклем в центре стояла в человеческий рост фигура архангела Михаила — по крайней мере, так решила Сабриски по мечу в его руке. По обе стороны в нишах помещались другие деревянные изваяния святых.

— Неплохо. Да, алтарь выдержан в готическом стиле, вырезан из дерева и покрыт масляной краской под дуб.

Сабриски удивлённо покосилась на спутника. Тот самодовольно улыбнулся и заправил волосы за ухо, словно говоря: Ну что, впечатляет?

Священник обернулся.

— К той же эпохе относятся и изображения Крестного пути — масляные отпечатки на натянутом холсте. Когда в 1867 году церковь отстроили заново и вымостили плитами из Кельхайма, под главным алтарём обнаружили три могилы тамплиеров — с останками, крестами и обломками мечей. Орган и мраморную купель установили в 1871 году, башенные часы — в 1901-м, а менее двадцати лет назад у нас появились два полноценных колокола с электрическим приводом. — Он на миг умолк. — Надеюсь, я не слишком вас утомил?

Сабриски уже собиралась ответить, но Филипп опередил её.

— Умение слушать — часть нашей профессии, — сказал он. — А что там под покрывалом?

Он кивнул в сторону огромного белого полотнища, натянутого поверх деревянного каркаса. Эта картина напомнила Сабриски гостиную заброшенной виллы, откуда хозяева давно съехали, накрыв мебель чехлами.

— Под ним находится ларец Иуды, — небрежно ответил священник.

Сабриски застыла. Краем глаза она покосилась на Филиппа — тот тоже замер.

Он подумал о том же? Вспомнил файл на компьютере Мартина с таким же названием?

— А что это за ларец Иуды? — как бы невзначай спросила она.

Отец Сахмс медленно переложил чётки из одной руки в другую.

— Ничего особенного. Старый исповедальный шкаф. Уже много лет стоит под покрывалом, за ограждением. Церковное начальство так и не решилось распорядиться, чтобы его убрали.

— Откуда тогда это странное название? — Филипп подошёл к полотнищу и остановился у заграждения. Под тканью угадывалось лишь чёрное деревянное основание. — И само покрывало не похоже на то, что висит здесь годами.

Священник встал рядом.

— Вы задаёте слишком много вопросов. Но, боюсь, это тоже часть вашей профессии, — со вздохом сказал он. — Мы накрываем исповедальню, чтобы она не напоминала о своём мрачном прошлом. Ларец Иуды связан с именем отца Дорна.

Отец Дорн и ларец Иуды. Сабриски почувствовала: они почти добрались до сути поисков Мартина. Что бы мальчик ни обнаружил у себя на чердаке, в церковном архиве или в деревенской хронике, это, возможно, стоило ему жизни.

— Отца Дорна убили! — вырвалось у неё.

Филипп резко покосился на неё. Сабриски прикусила губу. Чёрт. Не надо было встревать. Следовало дать говорить ему. Как криминалист, он всё же обладал подготовкой, которой у неё, судебного медика, не было.

— Вы об этом слышали? Да, так говорит предание. — Отец Сахмс невозмутимо кивнул. — Согласно приходской книге смертей, отец Дорн скончался в 1864 году, на шестидесятом году жизни, — в тот самый год, когда западное крыло церкви выгорело дотла. Только ларец Иуды и пережил тот тёмный день. Саму церковь отстроили лишь несколько лет спустя.

— За что его убили? — спросил Филипп.

Священник нахмурился.

— Говорят, его убили жители деревни. Причину я назвать не могу. Судя по приходской памятной книге, отец Дорн вёл суровую жизнь. Бдения, пост, молитвы, самобичевание — таков был его ежедневный подвиг.

—