Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Он поднял глаза.

— Дальше всё размазано.

Филипп захлопнул книгу.

— И какое отношение исследования Мартина и этот дневник имеют к его убийству и к убийству Сабины?

Из кармана пальто он выудил пластиковый пакет и осторожно опустил туда книгу.

— Вуаля. Уверен, Алекс сумеет всё связать.

Он снял перчатки.

Сабриски задумчиво посмотрела на пакет с книгой.

— Мартин был умнее, чем нам кажется. За этим делом стоит куда больше, чем мы пока понимаем. Не просто так он всколыхнул прошлое этой деревни.

На этом месте рассказ Сабриски закончился.

Кёрнер смотрел на лежавшую перед ним книгу, похожую на старинный поэтический сборник, но брать её в руки не спешил.

— Можешь не бояться, — сказал Филипп. — Она вся в отпечатках пальцев, но все они принадлежат Мартину Гойссеру.

— Кто написал эту книгу?

— Прочитай последнюю страницу.

Кёрнер раскрыл дневник и начал разбирать куррентное письмо.

«Я попытаюсь выбраться через окно, перелезть через стену и под покровом ночи бежать из деревни. Но куда? Я обучен лишь ремеслу прислужника при мессе. Говорят, в Вене много церквей. В этом далёком городе я попытаю счастья…»

Ладно, дочитаю потом.

Он закрыл книгу.

— Что ты выяснил в муниципалитете? — спросила Сабриски.

Кёрнер поднял глаза.

— При обвале шестьдесят шесть лет назад под землёй оказались погребены трое шахтёров. Их тела так и не нашли. И ещё я получил наводку: теперь мы знаем, кто сообщил в Рундшау, что под утро в грейнской дискотеке случится нечто страшное.

В комнате сразу возникло напряжение. Бергер и Сабриски подались вперёд на краешках стульев, Филипп шагнул ближе, и даже лицо Базедова показалось из-за монитора.

— Так чего мы ждём? Берём этого типа! — воскликнул Филипп.

— Поздно, — ответил Кёрнер. — Это был Мартин Гойссер.

Филипп выругался. Остальные молча посмотрели на Кёрнера.

Он медленно кивнул.

— Парень что-то знал об убийцах. А может, понимал и всю подоплёку. Они вышли на его след, вовремя убрали и его, и записи, а потом ещё сделали из него козлом отпущения.

— Теперь и ты говоришь об убийцах во множественном числе, — заметила Сабриски.

Он удивлённо взглянул на судебного медика. Сам он этого даже не заметил.

— Эта версия кажется мне всё правдоподобнее.

Он закинул ноги на стол и откинулся на спинку стула.

— Возможно, это не просто два заурядных убийства. Возможно, за ними стоит нечто большее.

Опять его теория сокрытия.

— Не исключено, что здесь переплелось сразу несколько линий, — задумчиво продолжил он. — Из комнаты Мартина исчезли бумаги. Его поиски, связанные с деревенским священником и катастрофой на шахте, наверняка имеют отношение к убийствам. Но какое, чёрт возьми?

Филипп присел на край стола и, недовольно ворча, раскурил трубку.

— По-моему, ты заходишь в тупик. Да, мы нашли дневник 1864 года. Но история церкви и обвал в шахте, на мой взгляд, между собой никак не связаны. Их разделяют семьдесят три года. И какое, скажите на милость, отношение всё это имеет к родословным, искривлённым суставам и убийствам Сабины и Мартина? Мы идём по ложному следу.

— Родословные как раз и могут оказаться связующим звеном, — предположил Кёрнер.

Тут он заметил, что судебный медик смотрит куда-то мимо них.

— Искривлённые суставы, — повторила она. — В церкви я заметила одну странность. Я ведь говорила вам, что у священника при ходьбе подгибалась нога — будто он её не чувствовал.

— И что? — Филипп взглянул на неё с плохо скрытым раздражением.

— Это может быть следствием поражения нерва. Например, после пункции позвоночного канала. К тому же он тёр виски. Возможно, его мучают сильные головные боли.

Сабриски беспомощно развела руками, словно сама не знала, как лучше объяснить свою мысль.

— Одной из причин может быть снижение внутричерепного давления. Например, если спинномозговой жидкости слишком мало. Достаточно потери десяти миллилитров из двухсот, чтобы…

— Хватит, — оборвал её Филипп. — О чём ты вообще? Это уже какой-то кошмар. Давайте всё-таки держаться фактов.

Он бросил на Кёрнера взгляд, явно рассчитывая на поддержку.

Кёрнер ответил ему задумчивым взглядом, но промолчал. Он и сам терпеть не мог, когда одну натянутую гипотезу громоздили на другую, а из случайных наблюдений вырастали неправдоподобные конструкции.

И всё же он слишком ясно помнил вчерашний разговор с Сабриски в патологоанатомическом отделении: клеточные атипии, стремительное деление клеток, автономность чужеродной ткани, следы пункции, раздробленный позвонок. Что из этого было реальностью, а что — болезненным наваждением? Он уже не мог отличить одно от другого.

Пока он размышлял, остальные молча смотрели на него, словно ждали, что он скажет.

Больше всего ему хотелось всё бросить, передать дело кому-нибудь другому, сесть в машину и уехать прочь.

Наконец Бергер пробормотала так тихо, что сначала он едва её расслышал:

— Мать Сабины Крайник тоже хромает. Я заметила это вчера, когда мы стояли у них на кухне.

— Да вы издеваетесь, — воскликнул Филипп, вскинув руки. — Два человека хромают… Какая поразительная улика.

— И ещё она сказала мужу, чтобы он не пил воду, иначе у него опять разболится голова, — невозмутимо добавила Бергер.

Филипп шагнул к Кёрнеру.

— Алекс, ну пожалуйста. Неужели ты не видишь, что мы мало-помалу сходим с ума и сами себя загоняем в безумие этими страшилками?

Кёрнер поднял голову.

— У брата Мартина Гойссера искривлена рука. А у деревенского врача Вебера — сильное искривление позвоночника. И его тоже мучают головные боли. Возможно, дело в колодезной воде.

У Филиппа отвисла челюсть. Он недоверчиво покачал головой.

— У меня сейчас тоже голова разболится.

— Как именно искривлён позвоночник? — спросила Сабриски.

Кёрнер показал руками форму деформации.

— Похоже на рёберный горб. И ещё у него сильно деформирована грудная клетка.

Он встал и наклонился вперёд, изображая осанку врача.

— Он задыхается? — спросила Сабриски.

Кёрнер пожал плечами.

— Возможно, дышит тяжело. А что?

— По твоему описанию это может сопровождаться снижением дыхательной ёмкости. Так бывает при кифосколиозе.

Кёрнер уже не слушал её объяснений. Он думал о другом. В памяти внезапно всплыли кошмары прошлой ночи.

— Инцест, — пробормотал он. — Всё дело в чёртовом