Госпожа Шим это убийца - КАН ДЖИЁН

Её родители начинали как продавцы рыбы на окраине города, вскоре открыли суши-ресторан в центре, и к тому времени, как Сундок поступила в среднюю школу, построили трёхэтажный ресторан и стали известной в округе богатой семьёй. Этот ресторан — «Восточный суши» — был моим первым местом работы. Но Сундок была не той кроткой, добродетельной девушкой, которую подразумевало её невинное имя. Нос у неё был такой острый, что мог бы проткнуть рыболовную сеть, и этот нос дал ей невероятный дар — способность улавливать запах еды по малейшему следу. Она была обжорой, которая ненавидела видеть, как хоть кусочек маринованной редьки попадает в рот родителям, если сама не попробовала первой. Это был её единственный талант. Училась она плохо, готовить и убирать не умела вовсе. Мне казалось, вся её жизнь состояла из еды и истерик.

Когда Сундок окончила среднюю школу и родители поняли, что университет — несбыточная мечта, они устроили её за прилавок в зале, где подавали сашими. Но Сундок, которая вечно держала в руках шоколадный батончик и неотрывно смотрела телевизор, висевший напротив стойки, не проявляла ни малейшего интереса к продажам или счёту. Даже когда разгневанные клиенты кричали на неё и требовали менеджера из-за неправильно рассчитанного счёта, она продолжала смотреть телевизор, запихивая в рот шоколад. К тому времени, как мать понимала, что происходит, и подбегала, вытирая руки о фартук, клиенты уже сами вычитали компенсацию из суммы, клали на прилавок меньше денег и уходили к парковке.

Сундок начала худеть примерно тогда, когда я перешёл от нарезки редиса к разделке рыбы. Она выбросила шоколадные батончики, которые раньше покупала коробками, перестала есть по батончику каждые десять минут и сократила приёмы пищи с шести до трёх. Та самая девушка, которая раньше отказывалась наклоняться за упавшими монетами, ворча, что ей неохота, стала завязывать волосы и бегать по утрам и вечерам вдоль набережной и спортплощадки. Мне тогда был двадцать один год, и я работал в этом месте месяца восемь.

Сундок похудела настолько, что это бросалось в глаза, даже если не присматриваться. Худой её по-прежнему нельзя было назвать, но уверенность в себе возросла. Однажды она перестала носить мешковатые штаны и перешла на юбки — и с каждым днём юбки становились всё короче. По словам мисс Чхве, сотрудницы, обожавшей сплетни, Сундок уговорила родителей оплатить пластику и сделала глаза и нос. Другие сотрудники толпились вокруг Сундок, которая, казалось, менялась с каждым днём, осыпали её презрением, замаскированным под комплименты, но я старался не ввязываться. Каждый раз, когда я ловил её взгляд сквозь толпу — глаза ещё опухшие после операции, — я отводил взгляд первым. Я давно знал, что она ко мне неравнодушна, но не осмеливался принимать её чувства. Несмотря на то что я был деревенским парнем, приехавшим в Сеул всего год назад, даже я понимал: не стоит встречаться с самой некрасивой девушкой в округе.

В конце концов я влюбился — но не в женщину, а в поэзию. Я был самым молодым на кухне, но увлекался чем-то таким старомодным, как стихи. После работы я поднимался в свою комнатушку на крыше ресторана и перечитывал потрёпанный сборник Ким Намджу, пока не засыпал. Я мечтал стать генеральным директором, который пишет стихи. Днями я представлял, как надеваю двубортный пиджак, беру перьевую ручку и подписываю документы, а по выходным устраиваю поэтические вечера и читаю стихи своей прекрасной жене. Но, просыпаясь от этих сладких снов, я видел перед собой лишь нож для суши, пахнущий рыбой. Мои навыки владения ножом росли быстрее, чем у кого-либо в ресторане. По словам шеф-повара, у меня были холодные кончики пальцев, маленькие руки и толстые запястья — всё, что нужно для работы с ножом. Я становился всё лучше, пока наконец не научился разделывать целую камбалу менее чем за пять минут.

Когда никого не было рядом, я сочинял стихи, нарезая рыбу. Кладу ещё извивающуюся рыбу на доску, прокалываю голову иглой. «Интересно, о чём ты мечтала?» — шепчу я, когда рыба теряет сознание. «Одной строчкой я украл твои завтрашние дни». Медленно снимаю кожу, извлекаю белое, идеально жирное мясо вдоль позвоночника. Сколько кусочков этой мечты я отнял, когда осторожно надавливал на влажную, упругую кожу одной рукой, а другой медленно опускал нож и нарезал рыбу на толстые ломти. Далёкое небо отражается в сладком кусочке, пока камбала спала, не подозревая, что её плоть снимают с тела. Но ты продолжаешь мечтать. Я бросал кости с тонкими кусочками мяса в кастрюлю с супом, вытаскивал иглу и наблюдал, как рыба оживает. Хватаю за прядь радуги на краю света. Кладу послушное рыбное мясо на горку маринованной редьки, раскладываю вокруг ломтики моркови в форме цветка, выкладываю апельсиновые корки в виде плавников и для эффектного завершения украшаю всё головой рыбы с раскрытыми жабрами. И готовлюсь к долгому пути, который впереди.

«Звучит довольно неплохо».

Я обернулся — за мной стояла Сундок с подносом. Недавно она решила помогать официантам. На кухне было восемь поваров, но именно мои блюда Сундок всегда подавала. Другие сотрудники привыкли звать её, как только видели, что я закончил сервировку. Если Сундок замечала, что я разговариваю с одной из сотрудниц, она весь оставшийся день рыдала, поэтому все следили за словами и поступками в её присутствии. Сейчас она слегка улыбнулась, взяла блюдо и покачнулась, идя обратно в обеденный зал. Мне было неловко и обидно: она подкралась и подслушала стихи, которые я читал только тогда, когда думал, что кухня пуста.

В ту ночь я выбросил потрёпанный сборник Ким Намджу в мусорное ведро и вместо этого читал новости в еженедельной газете, пока не заснул.

Сундок всё более открыто выражала свои чувства. Даже при коллегах и клиентах она беззастенчиво подмигивала мне, подбирала моё бельё, которое я сушил на крыше, стирала и развешивала. Но, несмотря на похудение, она оставалась той же девушкой, настолько непривлекательной, что люди оборачивались ей вслед. Протез на кончике носа был слишком заметен, складки на веках после коррекции — настолько широкими, что казались больше самих глаз, и ей приходилось тщательно их подводить, иначе она выглядела так, будто только что рыдала. Слишком светлый тональный крем из универмага, призванный скрыть более тёмную кожу, делал её похожей на актрису кабуки.

«Она совсем свихнулась», — заметил мой коллега Ли Дэхо. Он был хвастуном, вечно рассказывавшим о двух судимостях, полученных в юности. Первая — за то, что сломал ноги высокомерному местному парню кочергой у себя на родине. Вторая — за «половой акт под видом