Дух Офуми - Окамото Кидо
– Глядите! – крикнул лодочник.
Кошелек был мокрым, покрытым тиной и дурно пахнущим, но шнурок и застёжка уцелели. Хансити немедленно доставил находку в сторожку. Там, в присутствии свидетелей, его вскрыли. Внутри оказалось не пятьдесят рё, а немногим более сорока восьми: часть монет, верно, выпала или затерялась в грязи, но почти вся сумма была на месте.
Этого было достаточно, чтобы закрыть дело. Теперь всё встало на свои места. Почтенный Дзюэмон, покинув дом О-Мото, в ночном сумраке стал жертвой речного зверя. Выдра прыгнула на его зонт, расцарапала лицо когтями; в испуге старик пошатнулся, выронил кошелек и в суматохе того не приметил. Лишь дома, обнаружив пропажу, он решил, что был ограблен. А поскольку разум его был затуманен ревностью к молодому сопернику, он немедля связал два события воедино и обвинил Масакити.
– Вот тебе и весь «разбой», – подытожил старик Хансити, незлобиво посмеиваясь. – Не любовник лишил старика денег, а речная тварь с перепончатыми лапами наделала столько шуму.
Но на том история не закончилась. Когда Дзюэмону предъявили найденный кошелек, ему пришлось признать свою ошибку. Однако было поздно: честное имя О-Мото было опорочено на весь квартал, а в сторожке над стариком втайне посмеивались. Дзюэмон, как человек своего положения, почувствовал жгучий стыд. Он отправил О-Мото щедрые извинения и оставил Масакити в покое. Больше того, сказывают, что спустя время О-Мото сама разорвала с ним связь и вернулась под материнское крыло. Участь Масакити осталась Хансити неизвестной, а вот выдру той же осенью всё-таки изловили: она запуталась в сетях у самого моста, где и была забита кольями.
– И всё-таки, – заметил я, усмехнувшись, – в этом деле выдра оказалась едва ли не честнее людей.
– Как сказать, – отозвался старик, выколачивая трубку о край лавки. – Она действовала по звериной природе. Но порой именно такая природная дурь обнажает всю людскую низость – ревность, подозрительность и пагубную спешку в выводах. Потому я и твержу: в нашем ремесле нет ничего опаснее поспешности. Подозревать – дело нехитрое. А потом выяснится, что виной всему всего-навсего выдра.
Хансити негромко рассмеялся. За рекой небо уже наливалось густым золотом закатного света.
Микава-манзай
三河万歳
I
Однажды под самый Новый год, когда у ворот еще не успели снять сосновые украшения кадомацу, я зашел в дом старика в Акасака и увидел, что он стоит у самой решетки и, по-видимому, внимательно смотрит на прохожих, снующих по весенне-новогодней улице.
– А, это вы. С Новым годом вас.
Меня провели в обычную комнату. Мы по всей форме обменивались праздничными поздравлениями, и знакомая старушка-служанка принесла поднос с тосо. Насколько мне помнится, это был всего лишь второй раз, когда мне доводилось встречать Новый год в этом доме. В те годы, в отличие от нынешних, было еще совсем немного людей, которые отделывались от новогодних визитов одной лишь почтовой открыткой; потому на улице до самого вечера не иссякал пестрый людской поток. Весело, по-весеннему доносились отовсюду и музыка львиных плясок, и мерная дробь барабанчиков манзай.
– Здесь, пожалуй, шумнее, чем в Кодзимати, – заметил я.
– Верно, – кивнул старик. – Прежде Кодзимати был куда оживленнее Акасака, а теперь, похоже, все вышло наоборот. И Кодзимати, и Акасака в старину по праву считались районами яманотэ, а потому новогоднего веселья в них всегда было меньше, чем в шумном ситамати. Даже в сэнрю есть такая строка: «Поздравления трезвенника – Акасака, Ёцуя, Кодзимати». Это значит, что горький пьяница остается валяться в нижнем городе, а трезвый честно обходит с визитами Ёцуя, Акасака и Кодзимати. Иными словами, считалось, что тот, кто с самого начала года обходит с поздравлениями такие чинные места, – человек скучный и излишне простоватый. Но вот манзай в яманотэ бывали лучше. Потому что там располагалось много богатых самурайских усадеб, а значит, туда приходили так называемые «усадебные манзай». После Мэйдзи само понятие постоянной усадьбы исчезло, и манзай с каждым годом становилось все меньше и меньше. Кто знает, не дойдет ли вскоре до того, что их будут видеть уже только на старинных картинках.
– Неужели у каждого дома были свои собственные, постоянные манзай? – спросил я.
– Именно так. Усадебные манзай были строго закреплены за определенными домами и никогда не заходили ни в чужие усадьбы, ни в обычные городские лавки. Они останавливались в Эдо всего на несколько дней, обходили только свои дома – и сразу уезжали обратно в провинцию. А тех, кто ходил по городским домам от двери к двери, называли уже «городскими манзай» и даже обидно бранили «нищими манзай». Потому и выходило, что лучшие манзай были именно в яманотэ. Вот, кстати, о манзай я и вспомнил сейчас одну любопытную историю.
– Какую же?
– Да не такую уж она и большая, чтобы вам стоило нарочно усаживаться поудобнее… Это случилось, кажется, в третий год Бункю или в первый год Гэндзи. Словом, двадцать седьмого дня двенадцатого месяца, очень холодным утром, у ворот Кандабаси, неподалеку от нынешнего Камакура-гаси, нашли лежащего на земле человека. На вид это был обычный деревенщина лет двадцати пяти или двадцати шести, а за пазухой у него обнаружили маленькую девочку. Вот с этого-то всё и началось.
Мужчина был уже мертв и не дышал. Ребенок же, которого целую ночь прижимал к груди покойник в ледяном декабрьском ветре, был еще жив, хотя уже и совсем сорвал голос от долгого плача. Поскольку дело произошло буквально на глазах у всех, Хансити прибежал туда еще до официального завершения осмотра. На теле мертвого не оказалось ни одной подозрительной раны. У ребенка – тоже. Но одно странное обстоятельство сразу поразило Хансити: у младенца было два острых клыкообразных зуба.
Девочке, по-видимому, было от роду всего два-три месяца, но из верхней челюсти, справа и слева, уже отчетливо торчало по одному клыку. Таких детей в народе со страхом называли «чертовым дитятей». И то, что этот странный ребенок оказался за пазухой у скоропостижно умершего, сразу навело Хансити на мысль, что здесь скрывается какая-то мрачная тайна.
Люди из окрестных домов рассказали, что поздно ночью видели похожего мужчину: он остановил на улице торговца ночной лапшой и долго пил подогретое сакэ. Судя