Дух Офуми - Окамото Кидо

– Хозяин, зябко становится, – пробормотал Сёта, плотнее запахивая воротник.

– Да, к закату всегда пробирает, – отозвался Хансити.

Совершив молитву, они зашли в притулившуюся у святилища чайную, стены которой были наспех обиты тростниковыми матами. Хозяйка уже собиралась запирать лавку, но, завидев гостей, приветливо заулыбалась. Она подивилась их благочестию, пригнавшему их в такую даль в мороз, и предложила подогреть оставшиеся данго. Сёта, порядком утомившийся, тяжело опустился на скамью, мечтая лишь о чашке горячего чая. Женщина принялась раздувать жар под чайником старым веером, а Хансити неспешно завел разговор.

– Что, хозяйка, много ли нынче богомольцев заходит?

– Да что вы, в такую стужу-то, – ответила она, расставляя чашки. – Вот в следующем месяце, в день Коня, здесь будет не протолкнуться. А нынче – хорошо если десяток душ заглянет. И то половина – одни и те же лица, что ходят сюда ежедневно.

– Стало быть, есть и такие, кто день за днем сюда жалует? Вот уж воистину: вера – сила великая, – искренне удивился Сёта, пережевывая поджаренный данго.

– Вера-то разная бывает, – вздохнула хозяйка. – Порой смотреть на людей просто жалко. Вот хоть сегодня на рассвете: пришла молодая госпожа со стороны Киба. Сердце разрывалось, глядя на неё. В такой холод, в одной легкой юкате, задумала каждое утро приходить сюда босой. А сама – кожа да кости, слабенькая совсем. Боюсь, как бы не надорвалась она. Чрезмерное рвение порой и до беды доводит.

Хансити, словно тронутый её словами, осведомился, кто эта женщина и о чем она так истово молит богов. Хозяйка, подливая кипяток, охотно поведала печальную историю. Оказалось, несчастной всего девятнадцать лет, она жена приказчика из лесоторговой лавки. Замуж вышла осенью, и это был второй брак её мужа – от первой жены у него осталась трехлетняя дочка. Накануне мачеха повела ребенка к родне, а на обратном пути в сумерках девочка внезапно исчезла. Женщина металась, искала дитя, но всё тщетно. Муж в ярости не пожелал и слушать оправданий, заподозрив, что молодая жена нарочно избавилась от чужого ребенка, утопив его в канаве. Оскорбленная до глубины души, несчастная едва не бросилась в воду, чтобы доказать свою невиновность, но в итоге решила искать заступничества у Инари. К тому же ей фатально не повезло: переодевая девочку в нарядное платье, она забыла перестегнуть на пояс дощечку с именем. Теперь у неё нет никаких доказательств случайности пропажи. По лицу её, однако, было видно, что она не лжет – глаза опухли от слез, и хитрости в ней не было ни на грош.

Выслушав этот рассказ, Хансити и Сёта обменялись многозначительными взглядами. Сёта поспешно уточнил, как звали ребенка. Хозяйка ответила, что девочку звали О-Тё, а отца – Дзирохати. Она вновь вздохнула, сетуя, что тело до сих пор не всплыло, если малютка упала в воду. Хансити едва заметно подмигнул помощнику, расплатился и поднялся с места. Когда они отошли от чайной, Сёта восторженно прошептал:

– Ловко вышло, хозяин! Прямо в точку. Теперь всё наконец прояснилось. Только вот одного я в толк не возьму: как девочка оказалась на крыше самурайской усадьбы? И почему вам вдруг вздумалось тащиться именно в эту сторону, к Инари в Сунамуре? Неужто у вас с самого начала была догадка?

– Была, хоть и туманная, – улыбнулся Хансити. – Казалась она мне ловлей ветра руками, потому я и молчал, не желая насмешек. Помнишь, я осматривал труп у Куронума? Ран на теле не было, но на вороте, у самой шеи, я приметил тонкие царапины. То были не следы человеческих ногтей, а отметины когтей птицы или зверя. Когда я вышел из усадьбы, раздумывая об этом, мой взгляд упал на гравюру в лавке. То был зимний пейзаж Хиросигэ: Дзюманцубо в снегу, а в небе парит огромный орел с распростертыми крыльями. И тут меня осенило. Не тэнгу похитил дитя, а хищная птица. Следы когтей у горла лишь подтверждали это. Конечно, орел мог унести добычу куда угодно, хоть в Одзи, хоть в Окубо, но именно картинка с видом Дзюманцубо привела меня сюда. И, как видишь, не зря.

Хансити пустился в объяснения. Девочка отбилась от мачехи в сумерках в пустынном месте. Орел спикировал, схватил её за ворот и взмыл ввысь. В тех краях домов мало, кругом нижняя усадьба Хосокавы – никто не услышал ни крика, ни взмаха крыльев. Малютка, верно, от ужаса сразу лишилась чувств. Птица, не зная, что делать с ношей, покружила и выпустила добычу – и О-Тё упала прямо на высокую крышу дома Куронума. Пролежи она там меньше времени, быть может, её удалось бы спасти, но зимняя ночь не оставила ей шансов. Мертвую не вернуть, но живую мачеху спасти еще можно. Если они не поспешат в Киба, отчаявшаяся женщина может совершить непоправимое.

Помощник сразу согласился, и они ускорили шаг вдоль потемневшего берега канала, туда, где за черными силуэтами плотов начинались лесные склады Киба. На этом старик Хансити прервал свой рассказ, добавив с тихим смехом, что в жизни всё не так гладко, как на театральных подмостках. Они нашли дом Дзирохати и привели его к управляющему в поместье Куронума. Тот вздохнул с облегчением, узнав правду и выдав тело родным. Девочка действительно была дочерью того приказчика. И хотя в таких делах трудно доказать каждую мелочь, все согласились: дитя унес орел. Выходило, что сам великий мастер Хиросигэ невольно помог следствию, прежде чем сам ушел из жизни от холеры той же осенью.

Пока старик неспешно вел свой рассказ, мы незаметно миновали Мукадзиму. На дамбе уже давно не было видно нежных лепестков сакуры – их сменила густая молодая листва. Несмотря на выходной день, гуляющих здесь было немного, что нас несказанно радовало. Я достал из рукава портсигар, извлек папиросу марки «Токива» – в те годы они были в большой моде – и предложил одну Хансити. Старик вежливо поклонился, взял папиросу и осторожно затянулся самыми кончиками губ. На лице его тут же отразилось сомнение: видимо, этот новый табак показался ему подозрительно пережженным и резким.

– Может, присядем где-нибудь? – предложил я, видя его замешательство.

– Да, пожалуй, пора бы и отдохнуть.

Мы отыскали тихую чайную и устроились на скамье. После сезона цветения здесь царило запустение. Старик с явным облегчением вытащил свой привычный кисет и с наслаждением раскурил трубку. Я же, хоть и опасался, как бы с нависающих ветвей не свалилась какая-нибудь прожорливая гусеница, всё же наслаждался прохладным ветром с реки, который лениво шевелил листву над нашими головами. Лицо моё слегка вспотело