Дух Офуми - Окамото Кидо
Девятого дня седьмого месяца, в самое преддверие праздника Бон, Камэё окончательно лишилась сил. Исполняя танец «Ямаумба», она внезапно покачнулась и рухнула на помост. Так молодая наставница, затравленная жадностью той, что должна была её оберегать, покинула этот мир в самом расцвете лет.
В вечер её первого посмертного Бона длинный бумажный хвост фонаря-кирико едва заметно колыхался, хотя воздух в доме был недвижим. В этом тусклом свете О-Наке ясно привиделась фигура молодой наставницы, застывшая в полутьме. Девушка в трепете рассказала об этом соседям, и слух мгновенно облетел округу. Жители Ситаи, и прежде не питавшие любви к Камэдзю, стали уверять, будто по ночам на пустой танцевальной площадке слышны тихие, мерные шаги. Лавку окружила дурная слава, ученики разбежались, и даже О-Нака, не выдержав страха, покинула дом. С тех пор хозяйку и звали Учительницей-призрак.
И вот теперь она была мертва.
– И что же стало причиной её кончины? – осведомился Хансити с горькой усмешкой. – Неужто преставилась от излишней жадности или дурного угощения?
– Если бы так, – отозвался Гэндзи, и в глазах его промелькнул неподдельный страх. – Смерть её была иной.
– Договаривай же.
– Её лишила жизни змея. Черная змея.
– Змея? – даже Хансити не смог скрыть изумления.
– Нынешним утром служанка по имени О-Мура зашла в её покои и увидела страшное: наставница лежит мертвая в постели, а вокруг её шеи тугими кольцами обвилась черная змея. Соседи в ужасе шепчутся: вот она, сила человеческой обиды, вот как мстят за попранную жизнь.
Даже бывалый Гэндзи говорил об этом с дрожью в голосе. Хансити и сам почувствовал, как по его спине пробежал холод. Молодая Камэё погибла в муках, и теперь мрак ночи воплотился в черного гада, пришедшего за душой мучительницы. Как ни рассуди, а история выходила поистине зловещей.
II
– Что ж, взглянем на всё своими глазами.
Хансити первым свернул в тесный переулок; Гэндзи, чье лицо выражало явное беспокойство, последовал за ним. Перед домом наставницы уже начала собираться толпа.
– Как ни крути, а сегодня как раз годовщина со дня смерти её бедной племянницы.
– Я так и думал, что добром это не кончится. Вот уж воистину – страшная кара.
У каждого в глазах застыл ужас, люди возбужденно перешептывались. Пробравшись сквозь толчею, Хансити и Гэндзи вошли через черный ход. Ставни еще не успели распахнуть, и в комнатах царил сумрак. Москитная сетка так и висела на своем месте. В соседней каморке, площадью в четыре с половиной татами, затаив дыхание, сидели хозяин дома и служанка О-Мура. Хансити знал владельца жилья в лицо и сразу окликнул его:
– Ну и беда у вас стряслась, почтенный.
– А, это вы, старшина из Канды, – отозвался тот. – Приключилось у нас нечто неслыханное… Я уже велел сторожу доложить властям, но пока осмотра не было, трогать ничего не дозволяется. Соседи, слышно, уже вовсю болтают, но чтобы человек помер такой смертью – задушенный змеей… право, ума не приложу, как такое возможно. Совсем мы тут головы потеряли.
– В ваших краях змеи вообще водятся? – осведомился Хансити.
– Да вы и сами видите, как здесь тесно – дом на доме. Откуда тут взяться змеям или лягушкам? Им здесь и ходу-то нет. А садик при доме – всего четыре цубо, разве там змее место? Откуда она приползла – тайна великая. Оттого и пошли в округе толки…
По всему было ясно, что хозяин и сам уже видит за случившимся призрак покойной Камэё.
– Можно заглянуть под сетку?
– Разумеется, смотрите.
Зная, кто перед ним, хозяин не стал возражать. Хансити поднялся и прошел в соседние покои. Это была комната в шесть циновок, вытянутая в ширину; в углу находился скромный альков, где висел потемневший свиток с изображением Тайсяку-сама. Москитная сетка была натянута на всё помещение – должно быть, ночной зной всё еще давал о себе знать. Камэдзю спала на футоне, поверх которого была расстелена тонкая летняя циновка; легкое покрывало сползло к её ногам. Она лежала навзничь, лицом к югу, немного съехав с подушки и почти сползши с самого футона. Волосы, собранные прежде в аккуратный узел, были растрепаны так, словно она в предсмертной агонии рвала их руками. Лоб прорезали глубокие морщины, губы были искажены, а побелевший язык высунут – вся предсмертная мука до мельчайших подробностей застыла на её лице. Ночное платье сбилось, обнажив плечи и грудь; маленькие, почти мужские груди тускло белели в полумраке комнаты.
– А где же змея? – прошептал Гэндзи, с опаской заглядывая за спину сыщика.
Хансити откинул край сетки и шагнул внутрь.
– Здесь слишком темно. Открой-ка одну ставню со стороны сада, – распорядился он.
Гэндзи повиновался и отворил южную створку. Шел уже седьмой час утра, и яркий свет, хлынувший из сада, залил комнату, высветив голубоватые волны новой москитной сетки. Мертвое лицо женщины в этом свете стало еще более синим и страшным. Под её побледневшей челюстью поблескивало нечто черное и гладкое, точно чешуя. Гэндзи, стоявший за сеткой, невольно отпрянул.
Нагнувшись, Хансити внимательно осмотрел находку: черная змея оказалась не особенно крупной – не более фута в длину. Хвост её некрепко обвивал шею покойницы, а плоская голова вяло свисала на футон, словно и в ней не осталось жизни. Хансити легонько щелкнул гадину по голове, проверяя, жива ли она. Змея медленно приподнялась, выгнув шею. Тогда Хансити, на мгновение задумавшись, извлек из-за пазухи сложенный листок бумаги и слегка прижал ей голову. Змея, точно испугавшись, тотчас пригнула шею и вновь смирно уронила голову на постель.
Выйдя из-под сетки, Хансити омыл руки у каменной чаши на веранде и вернулся в маленькую комнатку.
– Ну что, прояснилось ли что-нибудь? – нетерпеливо спросил хозяин.
– Пока трудно сказать наверняка. Когда прибудет чиновник, у него, верно, найдутся свои соображения. А я на этом пока откланяюсь.
Ответ был уклончивым, и хозяин дома остался явно разочарован. Хансити, не задерживаясь более, вышел на улицу; Гэндзи поспешил следом.
– Ну как, старшина? – не выдержал он.
– Эта служанка, О-Мура, еще совсем молода, не так ли? Лет семнадцати-восемнадцати? – неожиданно спросил Хансити.
– Говорят, семнадцать. Но неужто вы думаете, что это её рук дело?
– Хм, – задумчиво хмыкнул Хансити. – В нашем деле ничего исключать нельзя.