Два шага до рассвета - Александр Юльевич Васильев

Фура, не торопясь, двигалась по неровной дороге. Казалось, воздух покинул раскаленный кузов. Люди открытыми ртами ловили остатки живительного кислорода. Даже шум двигателя не мог заглушить работу легких, качавших пустоту. В темноте тускло поблескивали капельки пота. За решеткой, сидя друг против друга, тупо уставились в крохотные оконца два солдата конвоя.

К Ткачуку подобрался Гуля, сел рядом. Что-то начал напевать, замолк. Да, здесь не попоешь. Не задохнуться бы.

Фура ухнула в дорожную яму передними колесами, средними, задними. Подъезжают. Водителю уже видны сторожевые вышки.

Машина остановилась. Затих двигатель. Мягкий вечерний свет полился в открываемые двери. Солдаты завозились с замком на решетке. Противно взвизгнула железная петля.

— Выходи!

Люди поочередно выпрыгивали наружу. Потягивались, приходили в себя после металлической морилки.

Ткачук выскочил за Гулей, непроизвольно ощупал пояс. Сейчас будет досмотр.

Заключенные выстроились в шеренги по пять человек.

— Шагом марш! — скомандовал Чарыев.

Через открытые ворота «хрущевцы» направились в предзонник. Разъехались вторые ворота, распахнулась решетка. Они подошли к лагерному плацу.

Ткачук стоял в пятой шеренге рядом с Гулей.

«Кто сегодня проводит шмон? — подумал он. — Не попасть бы к усатому сержанту. У него нюх, как у ищейки. Вчера начлага намекнул на условно-досрочное освобождение. Сейчас залететь особенно глупо».

Он вытянул шею, стараясь рассмотреть, что происходит впереди.

На плацу находилось несколько человек из шестого отряда, работавшего на химзаводе. Ткачук узнал длинного парня, дезертировавшего из войсковой части. Дурачок. Не вытянул двух солдатских лет — тяни теперь три лагерных.

Оттолкнув бывшего председателя колхоза, к Ткачуку подскочил Сом. Налитым кровью лицом ткнулся в ухо.

— Собаки!

Как бы в подтверждение его слов послышался лай. Перед работягами с химзавода проходил солдат с огромным псом на поводке.

Ткачук почувствовал, как у него подкашиваются ноги и холодный пот выступает на лбу.

Откуда собаки? Не было их! Не должно быть!

Он еще на воле слышал рассказы о собаках-анашистах, выдрессированных на запах наркотика. Их не обманет внешний вид ложного пояса. Прощай, досрочное освобождение.

Острая боль вступила в сердце. До того сильная, что перехватило дыхание. Ткачук схватился рукой за грудь. Очень захотелось куда-нибудь сесть…

— Гуля, встанешь слева от Валета, — басил Сом. — Я буду справа. Надо отвлечь пса.

Шестой отряд побрел в зону. Ткачук во все глаза смотрел на удаляющиеся спины. Хотелось броситься, замешаться среди них…

— Разобраться в два ряда! — раздалась команда. Перед заключенными появился замначлага по режиму Шурдукайлов.

— А ну, голубчики, выкладай, кто что припас, — раскатисто закричал он. — Лучше сами отдайте, а то нам собачек больно сердитых прислали — не откусили бы чего…

Капитан забавлялся, но каждая его фраза иглой впивалась в Ткачука. Он с ужасом смотрел на псов, сидящих с вываленными языками, на молоденьких солдат, отводящих глаза от выстроенных перед ними людей, на Шурдукайлова и все яснее чувствовал, что силы покидают его. Это заметил Сом. Повернув голову, он процедил сквозь зубы:

— Держись, Валет. Бог даст — пронесет.

Он замолчал, но потом добавил:

— Однако если что — молчи. Хоть здесь, хоть на воле — найду. Ты меня знаешь…

Шурдукайлов прогудел луженой глоткой:

— Панкин! На вторую шеренгу!

Один из солдат с собакой подошел к ряду, в котором между Сомом и Гулей сжался несчастный Ткачук. Немного отпустив поводок, Панкин скомандовал:

— Рада, нюхай.

Собака подбежала к крайнему справа человеку и, почти касаясь носом его штанов, громко потянула воздух. Это была сука с обычной для овчарок расцветкой — черная спина и светлое брюхо. Некоторая угловатость и неуклюжесть движений выдавали ее юный возраст. Тем не менее выучена она была на «отлично». Тщательно обнюхав одного, она переходила к следующему, сама тянула за собой проводника. Ее хозяин выглядел таким же угловатым и неуклюжим. Совсем мальчишеское лицо в рыжих веснушках под полями среднеазиатской солдатской панамы, не по размеру широкая гимнастерка, затянутый в талии ремень и белоснежный подворотничок — типичный солдат первого года службы. Он сдерживал Раду, стараясь сохранить то расстояние между ее носом и людьми, которое предусматривалось инструкцией.

Яростно дыша, собака обследовала председателя колхоза и сунулась дальше. Дальше стоял Сом. Здоровяк вылез вперед, нарушив строй, и Рада с азартом ткнулась ему в штаны.

— Ой! — вскрикнул Сом и громадной ладонью ударил ее по голове.

Собака от неожиданности отскочила назад, но тут же, зарычав, рванулась к обидчику. Панкин изо всех сил натянул повод. Рада, перебирая лапами, забуксовала перед Сомом. Тот еще раз ударил ее по голове. Она взвилась на дыбы. Из строя выскочил Гуля, загородив собой Ткачука.

— Убери собаку, шакал! — заорал он.

Загремел бас пахана, обращенный не то к собаке, не то к солдату:

— Тебе что — мозги вышибло?

Мгновенно подлетел Шурдукайлов:

— В строй быстро! Куда полезли? Назад!

Панкин оттащил взбесившуюся Раду, и Шурдукайлов наладил строй. В суматохе Ткачук оказался справа от Сома, рядом с бывшим председателем колхоза.

— Давай дальше, — приказал Шурдукайлов солдату, оглаживающему собаку.

— Товарищ капитан, ей бы малость успокоиться. Вон, посмотрите, вся шерсть торчком.

Шурдукайлов выругался.

— Головенко! — крикнул он.

Через секунду второй солдат стоял перед капитаном.

— Доработай ряд, — Шурдукайлов указал пальцем на Сома. — Вот с этого начни.

Головенко, приземистый, коренастый, с широкими грубыми ладонями, скомандовал хриплым голосом:

— Зевс, нюхай.

Здоровенный черный кобель с огромной головой, натягивая поводок, подбежал к Гуле.

— Вначале того, слева, — распорядился Шурдукайлов.

Головенко дернул поводок в сторону Сома. Зевс сунулся к здоровяку, потянул носом воздух, и вдруг зловещий рык вырвался из его пасти. Он бросился вперед и вцепился в бок Ткачука. Истошный крик жертвы слился с радостным хрипением пса.

Что-то заорал Шурдукайлов, нагнулся за вырвавшимся поводком Головенко. У Ткачука помутился взор. Последнее, что он увидел, теряя сознание, — урчащая звериная морда, вгрызающаяся в его тело…

Чудище жрало ребра, подбираясь к горлу. В стороне валялись ноги. Все внутренности уже были выедены и навсегда пропали в ненасытном чреве. Живой оставалась только голова с безумными глазами.

Ткачук проснулся. Чудище моментально исчезло. Фу, хорошо! Оно ело его не на яву! Но в который раз одно и то же. Стоит немного забыться — и кошмар начинается снова.

Он стал наблюдать за мухой, бегущей по потолку. Интересно, куда она упадет, если неожиданно умрет? На грудь, теперь — на подушку.

С соседней кровати поднялся худющий дед. В одних трусах, не надевая даже тапок, побрел в туалет. Черт бы их побрал. Положили рядом с дизентерийным дистрофиком. Как бы не заразиться.

В дверях дед натолкнулся на круглого человечка с шишковатой головой, неразборчиво выругался беззубым ртом, заспешил дальше.

Маруся подошел к кровати Ткачука.

— Как дела, Валет?

На этот раз он не корчил угрожающие