Наперегонки с луной - Ли Стейси

Поворот на следующую улицу примерно в двадцати шагах от нас. Как только мы свернем за угол, мы снимем с Франчески шляпу, а потом просто побежим. Шаг… Еще шаг… Справа несколько домов перекосились в одну и ту же сторону, и сейчас мне кажется, что они тоже бегут за нами, выпучив глаза-окна и раскрыв рты-двери.

Еще несколько шагов — и мы проходим мимо солдат, а затем сразу же заворачиваем за угол. Но тут из темного проема окна с визгом выпрыгивает какой-то коричнево-черный меховой комок и пулей летит к нам.

— О господи! — вскрикивает Франческа, спотыкается, но не падает и — о чудо! — не роняет шляпу со всем ее содержимым.

Я пытаюсь догнать Франческу, но собака так и вьется вокруг меня, не переставая тявкать. Слюна течет у нее из пасти, и я не могу отделаться от мысли, что в этой пасти как раз поместится моя голова.

— Тише, дружок! — Мой голос дрожит, и я стараюсь не смотреть собаке в глаза.

Сзади раздаются какие-то голоса, но я не оборачиваюсь. Может, мне притвориться мертвой? Или окаменевшей? Тогда собака отстанет от меня.

— Отойди от нее! — кричит Франческа.

Из бетона торчит огромный острый камень, но пес не замечает его, отчаянно лая и не спуская с меня голодных глаз.

— Может, хватит уже, а? — говорю я собаке как можно ласковее, хотя мой голос и продолжает дрожать — Я понимаю, что ты хочешь есть. Но я жесткая и костлявая. И потом у тебя наверняка будет болеть живот.

Голоса за спиной становятся громче.

— Стоять!

— Не двигаться!

— Хэнк, возьми палку!

— Да перестань ты! Просто застрели его!

Я не слышу, что они еще кричат, потому что в этот момент пес вцепляется зубами в мою руку.

Франческа истошно кричит

Странно, почему я не испытываю адской боли? Может, это первичный шок? Пока мы с псом отчаянно тянем мою руку в противоположные стороны, я осознаю, что он вонзил свои зубы не в руку, а в салями, спрятанную у меня в рукаве. О господи! Я же совсем забыла про колбасу! Вот что нужно этому псу!

— Хорошо, хорошо, отцепись от меня! Я отдам тебе колбасу! — кричу я. Но пес вцепился мертвой хваткой.

И тут раздается резкий хлопок, похожий на взрыв.

Пес сначала оседает, а потом падает замертво к моим ногам. Я хватаюсь за уши, в которых звенит до боли. Франческа тянет меня и что-то кричит, но я не могу разобрать что именно.

— Он не кусал меня. Он вцепился в колбасу! — глотая слезы, говорю я ей.

Собака, бездыханно лежащая у моих ног, не кажется мне такой уж огромной. Большие уши прикрывают ей глаза, а подушечки лап напоминают розовый клевер.

Два солдата говорят мне что-то, но я по-прежнему ничего не слышу.

— Зачем вы застрелили бедного пса? — кричу я им, не в силах сдержать слезы. Мой собственный голос доносится до меня словно из-за океана. — Он просто был очень голодный. Он ведь не хотел мне зла!

Солдат, застреливший собаку, слегка хмурится. Мне надо успокоиться и просто идти дальше. Если они поймут, что мы тащим краденую еду, следующие пули будут выпущены в нас. Но как же хладнокровно он нажал на курок! Мне так страшно, что тяжело дышать.

Как быстро недопонимание может привести к смерти! И как хрупка жизнь — словно паутинка на ветке терна.

Вытираю слезы рукавом. Салями все еще надежно спрятаны. Удивительно, но шляпа и «малыш» Франчески по прежнему на месте.

Она что-то говорит солдатам. До меня с трудом долетают ее слова:

— А теперь мы пойдем. У нас сегодня очень тяжелый день.

— О, мисс Беллини, это вы? — спрашивает загорелый солдат. — Вы не узнаете меня? Я рядовой Смоллз. — Он слегка приподнимает шляпу, потом показывает на второго солдата, постарше, со странными, как будто оплывшими, ушами. Но я не разбираю его имени.

Франческа удивленно поднимает бровь. Она все еще не узнает его.

— Я друг Маркуса. То есть лейтенанта Макговерна, — уточняет он, облизывая губы.

— Лейтенанта Макговерна?

— Да, его повысили как раз сегодня утром, нужны офицеры. Он очень беспокоился о вас.

— Как видите, я в полном порядке.

— Какой спокойный ребенок! Спит, что ни случилось!

Рядовой Смоллз склоняется к Франческе, пытаясь взглянуть на «малыша», но Франческа не позволяет ему, плотнее прижав сверток к себе.

— Да. Когда он хочет спать, он спит очень крепко.

— Это же не ваш ребенок, правда?

— Конечно, нет, рядовой Смоллз.

Она вытягивается во весь рост. Ее ноздри раздуты, как у мангуста, чующего рядом змею.

— Понятно. А где вы встали лагерем? Я обязательно расскажу лейтенанту Макговерну.

— В парке. Вместе с моими одноклассницами.

— А как ваши родители? — спрашивает он, почесывая висок отросшим ногтем большого пальца.

— Они были в Сан-Хосе с моим братом. Слава богу! Надеюсь, они скоро приедут за мной. Передайте Маркусу, пусть не беспокоится. У него наверняка много других, более важных дел. У меня все хорошо.

— Вам опасно ходить по городу вот так: с ребенком и без сопровождения.

— А разве я без сопровождения?

Рядовой мельком смотрит на меня, словно сомневается, человек ли я вообще. Второй солдат молча пинает труп собаки.

— И все же. Вокруг полно мародеров! — не унимается рядовой Смоллз. — Нам вот приказано патрулировать и следить за порядком.

— Когда уже армия сделает что-нибудь действительно полезное? Например, накормит голодающих в парке? — не могу не спросить я, хотя Франческа и бросает на меня предостерегающие взгляды.

Смоллз вздрагивает.

— Мы делаем все возможное, — бросает он. Франческа берет меня под руку:

— Нас очень ждет наша директриса. Ей надо покормить малышку.

— Мне показалось, вы говорили, что это «он». — Второй солдат подозрительно смотрит на сверток.

Я белею от ужаса. Ему стоит только протянуть руку и потрогать — он сразу поймет, что это не ребенок. Франческа перекладывает сверток на другую руку.

— Ребенок скоро проснется. Нам надо спешить. — Каждое ее слово — как удар ножа. Странно, что у него на коже не остается никаких следов. — Нам пора.

Рядовой Смоллз опять слегка касается своей шляпы:

— Мы обязательно расскажем лейтенанту, где вас найти.

Франческа, похоже, не очень рада слышать это.

Мы уже дошли до стола со списком пропавших, найденных и погибших, а в моих ушах все еще не перестает звенеть. Давно миновал полдень, и у стола полно людей. У всех на лицах выражение тревоги. Может, там появилась информация о моем отце? Но сначала надо донести до лагеря продукты.

— Ты точно в порядке? Может, отменим ужин, пока не поздно?

— Я в порядке. Никогда больше не встану между тобой и твоими грибами! — шучу я, чтобы она поскорее прекратила так беспокоиться обо мне.

Теперь уж точно мы не имеем права отменять ужин, раз в ходе его подготовки оборвалась жизнь невинного пса. Я с трудом сдержалась от того, чтобы не разрыдаться над бездыханном телом этой собаки. Ее застрелили в попытке защитить меня. И ругать застрелившего было в каком-то смысле неблагодарно с моей стороны. Франческа опять поднимает бровь, поэтому я добавляю:

— Надеюсь, мы сможем как-то распределить то, что добыли. Откровенно говоря, такого количества еды маловато для сорока четырех человек.

— Хоть что-то всегда лучше, чем ничего. Сделаем столько порций, сколько сможем.

Я не согласна. Сорок четыре порции — именно такое количество важно для меня сегодня. Я хочу, чтобы четверка перестала быть для меня злополучной. Но еще больше я хочу, чтобы она перестала быть зловещей для моей матери в ее загробной жизни. Если загробная жизнь действительно есть, я готова сделать все, чтобы в том мире моей матери жилось лучше, чем в этом.

Франческа поправляет свою шляпу:

— А вдруг солдаты придут к нам и первое, что спросят, — откуда мы взяли столько еды?

— Надо просто успеть съесть все до того, как они придут. И вообще: думаешь, они способны расстрелять девушек за то, что те пытались накормить своих соседей? Хотя эти парни так быстро спускают курок… Кто был тот солдат?