Джон О'Хара - Жажда жить

— Гм. Ну что ж, еще раз спасибо, Бетти. Увидимся во вторник, а может, и раньше, — попрощалась Грейс.

(Субботняя колонка Холлистера выстраивалась по шаблону, не им придуманному: он повествовал о своих ежедневных делах за всю неделю, стараясь называть как можно больше имен. Она занимала второе место по популярности, а наибольший успех у читателей имела пятничная публикация — колонка о его личной жизни. Автору-то она как раз была меньше всего по душе, а больше — понедельничная, стоящая, напротив, в самом низу читательского спроса, зато обильно цитируемая в «Литерари дайджест» и других изданиях.

По понедельникам он комментировал газетные публикации, а также серьезные и несерьезные события.

По вторникам обычно делился впечатлениями о спортивных состязаниях.

По средам публиковалось то, что он называл колонкой графства, материал для которой собирал, разъезжая по городкам и селениям графства Несквехела, болтая с почтальонами, бакалейщиками и фермерами. Это было скучное занятие, но отделу распространения нравилось.

По пятницам темой материала становилась собственная машина, собственный вес, гастрономические пристрастия и антипатии, ремонтные работы в доме, неприязнь к занятиям в саду, усы, жена и дети, иногда — работа. Он всячески старался предстать перед читателями эдаким средненьким американцем: трудолюбивым, но не особенно ловким в обращении с инструментами, предохранителями и пробками; любящим свой автомобиль, который назвал Гастоном, в честь Гастона Шевроле; в меру тщеславным, да и то подсмеивающимся над своим тщеславием. Детей он называл «мисс Дж.» и «мистер Б.», Эмми — герцогиней, и в самом непродолжительном времени так же стали ее называть друзья. Ей это нравилось, но что касается детей, она настаивала, чтобы поминал он их как можно реже.)

— Я знаю одного политика, — сказал Холлистер Мэри, — он живет в Аллентауне, но у него и здесь есть квартира, бывает он в ней не часто.

— Но ведь он поймет, что это для тебя.

— Ты сама-то уверена, что хочешь этого?

— Да, но только потому, что хочешь ты. Надо быть честной с собой.

— Тогда поговорю с ним. Это неплохой малый, и работа его как раз в том и заключается, чтобы оказывать услуги. Он занимается лоббированием. Когда-то у него в Форт-Пенне был дом, теперь — просто квартира.

— Как его зовут?

— Эд Уотчел.

— Слышала про такого. Вроде он попойки здесь устраивал.

— Он самый.

— Тогда я бы предпочла, чтобы это был кто-нибудь другой. Хорошо бы он не знал, что это для тебя. Можно так сделать?

— Уотчел не верит в существование хороших людей, поэтому ничуть не удивится.

— Может, он и прав, и таких людей действительно нет. Хотя я считала себя хорошей.

— Эд, можно попросить вас о небольшом одолжении, — обратился Холлистер к Уотчелу, столкнувшись с ним в холле спортивного клуба.

— Все, что в моих силах или в силах тех, кого я знаю. Выкладывай.

— К политике это не имеет отношения, — оговорился Холлистер.

— Ясно. — Уотчел прищурился и усмехнулся. — Если речь идет о спиртном, могу достать лучшего довоенного, и если немного, то совсем задаром. Беспошлинный товар. Но ты слишком молод, чтобы беспокоиться о спиртном, так что у меня есть подозрение, что речь идет о прекрасном поле.

— В точку, — признался Холлистер.

— Положил на кого-то глаз, Джек?

— Не совсем. Положил глаз, это верно, но вам об этом знать не обязательно. И никому другому, если ты понимаешь, о чем я.

— Чего ж тут не понять? Хочешь поразвлечься с девчонкой в моей маленькой берлоге? На сей раз, надеюсь, не ошибся?

— Ничуть.

— Сегодня вечером?

— Нет, но чем раньше, тем лучше.

— Ну, в таких делах всегда чем раньше, тем лучше. А в твоем возрасте чем чаще, тем лучше. Ладно, завтра утром я уезжаю в Вашингтон и вернусь в понедельник семнадцатого. Так что в твоем распоряжении неделя. А после первого июня, если угодно, квартира твоя на все лето. Я собираюсь запереть ее, но ключ может храниться у тебя.

— А разве вы не приезжаете летом в Форт-Пенн?

— Приезжаю, но теперь, когда в этом славном городе появилась наконец приличная гостиница, я останавливаюсь там. А к квартире не подойду на пушечный выстрел, так что можешь не волноваться, на месте преступления не застану. Проблема может быть разве что с бельем, а в во всем остальном кровать, спиртное, книги — в полном твоем распоряжении, и с наилучшими пожеланиями. Не сомневаюсь, что ты проведешь много счастливых часов в обществе книг.

— Я тоже в этом уверен.

— Между прочим, у меня там есть книги, которые творят чудеса, когда никакие уловки и уговоры не помогают. Ты найдешь их на полке за «Всемирной историей» Ридпата. Где оставить ключ? Впрочем, знаю, здесь, в клубе, в твоем почтовом ящике. Пусть будет у тебя, а перед тем как уехать на лето, свяжусь с тобой, просто чтобы убедиться, что все в порядке. Могу лишь позавидовать тебе, когда-то и я частенько попадал в подобные ситуации. Мир мне ничего не должен, буквально ничего. Я как раз думал об этом, перед тем как ты подошел. Итак, завтра утренним поездом я уезжаю в Вашингтон, и скорее всего мой арап выметется из дома в ту же самую минуту. Удачи, развлекайся как можешь. Ключ найдешь завтра в почтовом ящике. Я положу его в конверт и пришлю с Уильямом после завтрака. Квартира на втором этаже, ну да ты и сам знаешь. Магазин обоев на первом, я на втором, а на третьем живет дама — приятельница одного из наших законодателей из Питсбурга. Все мы занимаемся своим делом, и, если бы этому правилу следовал каждый, жизнь стала бы намного лучше. Но тогда в ней не осталось бы места лоббистам.

— А мне — куда идти? Большое спасибо, Эд. Надеюсь, не нужно уверять, как я ценю вашу помощь.

— Все нормально. В свое время я тоже заигрывал с Купидоном, и он мне тоже помогал. Пока, Джек.

В купальном халате и шлепанцах Эмми сидела в гостиной и перебирала белье в корзине.

— Ты мне звонила? — спросил Джек. — На работу.

— Когда?

— Ну, не знаю точно, примерно час назад. Я выходил в туалет, а когда возвращался, услышал, что на столе звонит телефон, но не успел снять трубку. Подумал, не ты ли.

— Ах вот как.

— Ну да. Так это ты была?

— Нет, час назад я тебе не звонила.

— Ну, может, раньше.

— Ты где обедал?

— В греческом ресторане.

— Колонку написал?

— Конечно. Мне попался один довоенный номер журнала «Колльерс». — Это была правда — колонку он написал еще в первой половине дня. — Старые рекламные объявления и все такое прочее.

— С кем ты обедал?

— Ни с кем. Перекусил прямо у стойки. Так когда ты звонила?

— В половине седьмого, в семь, в половине восьмого, девятого, десятого. Потом бросила.

— Забегался, то выходишь, то возвращаешься. А что, что-нибудь срочное?

— Первый раз я хотела попросить тебя купить бутылку растительного масла. У нас закончилось, а из дома выйти я не могла. Но на третий или четвертый просто любопытно стало, ответишь ты или нет. Не ответил. Тебя там не было.

— Говорю же, заходишь-выходишь. Ваша честь, я протестую против подобного способа ведения допроса. Из этого следует, что…

— И Грейс Тейт тоже не было.

— Что-о?!

— Тебя не было весь вечер. Кроули три раза поднимал трубку. И Грейс Тейт тоже не было.

— Ты в своем уме?

— Если и нет, то удивляться нечему.

— О чем ты вообще говоришь… Грейс Тейт.

— Я звонила ей домой, ее не оказалось на месте.

— Точно спятила. Ведь подумают же, что… Слушай, что ты наделала? Неужели ты и впрямь ей домой звонила?

— Ты что, плохо слышишь? Я позвонила ей домой, попросила позвать к телефону. И мне ответили, что хозяйки нет дома, ушла куда-то. После чего я повесила трубку.

— Слава Богу, хоть не подумали, что какая-то сумасшедшая звонит. Ладно, я пошел спать.

— Где ты был сегодня вечером?

— Да презирать себя буду, если стану докладывать, где был. Сегодня или не сегодня.

— Я насквозь тебя вижу. Лицемер несчастный, ты, наверное, думаешь, как бы использовать эту ссору в качестве предлога. Притворяешься примерным мужем и отцом. Ладно, можешь сколько угодно дурака из себя строить, но я в этом не участвую. И дети тоже. Красавчик для богатой шлюхи, вот кто ты такой. Не приближайся ко мне!

— А ты, идиотка, сучка этакая, не размахивай ножницами. Надо же, домой миссис Тейт звонит. А если бы она сама взяла трубку?

— Я бы поняла, что она дома. Но ее не было, понимаешь? Она куда-то ушла на весь вечер.

— Ну позвони сейчас, ради Бога, позвони. Еще не поздно.

— Пошел-ка ты, звезда футбола. Герой войны. Любимец публики.

Горячая война между Эмми и Холлистером перешла в холодную, что они с успехом скрывали от детей, но разговоры их свелись в основном к выяснению отношений. Сердитая убежденность Эмми сменилась гневными подозрениями, теми неопределенными подозрениями, которые возникают за отсутствием доказательств, и тяжелыми сомнениями. С наступлением лета она все еще была полна этих сомнений, но нетерпеливо ждала, что ей укажут на ошибку. Однако Холлистер игнорировал ее примирительные улыбки.