«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

Я должна была все это пережить и обдумать.

Игра с Чарустиным начинала меня увлекать и с другой стороны. Я нисколько не обманывалась относительно целей, которые на него имел Эккель и наши шефы из БНД. Устоит ли этот коммунист? Там ведь речь пойдет не о мелких подарках, там пойдет речь о настоящем подкупе, и если человек не верит в то, что проповедует, если у него есть малейшие сомнения, то он не устоит перед солидным счетом в швейцарском банке. Этот прием извечно проверен, и проверен на многих!

Признаюсь, началось все со спортивного интереса. Когда была для меня перейдена та черта, за которой начинается чувство, я и не знаю. Говорят, что любовь может начинаться и с удивления. Я удивлялась Чарустину, он был для меня неиссякаемо интересен. Может быть, его обходительность, обворожительность, сдержанные и чуть холодноватые глаза разжигали мое самолюбие. Все может быть... Я полюбила его, а когда в этом призналась, то ужаснулась той роли, которую была призвана играть подле него. Начались мои метания. Признаться, он мне не дал никаких оснований надеяться на взаимность.

Нас разделяла пропасть, бездна, и мы ни по одному пункту не могли найти согласия...

Кому-то надо было уступать, отступаться от убеждений или от иллюзий убеждений.

Я не могу сказать, что мне это давалось без труда. Но все это до той поры, пока наши споры носили абстрактный характер, о событиях и вещах далеких, участниками которых ни он и ни я не были и не могли быть!

Эккель обычно был со мной вежлив и предупредителен. А тут вдруг заявил:

— Вы что же, — спросил он меня. — Вы считаете, что обладаете возможностью обратить советского инженера в свою веру? Бросьте! Занятие безнадежное... Вы уложите его с собой в постель, остальное мы сами доделаем!

Это уже был не намек, это было оскорбление. И ради чего? Я упоминала, что идеалы мои к этому времени потускнели.

Я почти перестала встречаться с Чарустиным. А когда он собрался уезжать, я написала на фотокарточке: «Василию Чарустину, человеку, который раскрыл мне глаза на новый мир и на человеческие чувства, любимому и дорогому человеку».

Эта фотография хранилась у него в номере.

Несколькими днями позже Эккель нанес визит Чарустину.

После этого последовали объяснения с людьми, которым подчинялся Эккель и которые считали и меня своей вещью.

Я слышала магнитофонную запись этой беседы. Она была предъявлена нам с Эккелем, как доказательство нашей беспомощности.

Я воспроизведу по памяти эту запись:

«Эккель: — Господин Чарустин? Я не ошибся номером?

Чарустин: — Нет, не ошиблись. Инженер Чарустин... Чем обязан?

Эккель: — Я бегло говорю по-английски, но у меня скверное произношение. Мы можем с вами объясняться без переводчика?

Чарустин: — Давайте попытаемся... Если, конечно, разговор имеет какую-то срочность.

Эккель: — Разговор, скорее, не требует свидетелей!

Чарустин: — Ах, вот как!

Эккель: — Разрешите сесть, я надолго.

Чарустин: — Я слушаю вас!

Эккель: — По-деловому и прямо? Разрешите представиться! Офицер федеральной разведки. Вы попали в поле нашего зрения. Мы к вам проявили интерес. Вы, наверное, это могли ощущать?

Чарустин: — Возможно...

Эккель: — Вы получали дорогие подарки...

Чарустин: — Получал... Я не мог ответить тем же, поэтому подарки сданы мной в мое представительство.

Эккель: — Это нам известно... Нам также известно, что за техническую консультацию фирме вам были выплачены двести долларов. Техническая консультация не требовалась фирме, это мы попросили передать в ваши руки деньги. Нам известно, что вы их тоже передали в представительство.

Чарустин: — Не сомневаюсь! И, наверное, даже и мои беседы по телефону в этом номере у вас записаны.

Эккель: — Даже более того! Нам известна и надпись на фотографии, которая сделана Гертрудой Ламердинг.

Чарустин: — Я не склонен скрывать от кого бы то ни было эту надпись.

Эккель: — Вы не раз сидели с Гертрудой за этим столом. На столе стояли вина...

Чарустин: — Случалось...

Эккель: — Вы инженер, вы знакомы с возможностями фотомонтажа?

Чарустин: — Возможности фотомонтажа велики... Есть виртуозы, мастерство которых безгранично.

Эккель: — Ознакомьтесь с этими попытками...

Чарустин: — Какая гадость!

Эккель: — Но никто, слышите, никто не сможет доказать, что это фотомонтаж, если мы завтра опубликуем эти фотографии в какой-нибудь газетенке. И ваша карьера, господин Чарустин, закончится на этом. Вам нельзя будет вернуться на родину, вам невозможно будет найти убежище и у нас... Вы будете посмешищем всего мира!

Чарустин: — Публикуйте! Кто будет посмешищем, покажет время.

Эккель: — Зачем же! Мы не жестокие люди и бессмысленных действий не одобряем. Мы можем предложить вам значительные деньги, вы станете богатым человеком. В следующий свой выезд за рубеж вы сможете остаться. Мы это облегчим...

Чарустин: — У меня истекло время, разговор беспредметен, и я прошу оставить мой номер!

Эккель: — Нам придется опубликовать завтра эти фотографии.

Чарустин: — Публикуйте!

Еще до вызова к офицеру разведки, тут же после свидания с Чарустиным, меня навестил Эккель и показал свой фотомонтаж. Кое-что им удалось сделать... Наука нехитрая. Он потребовал, чтобы я засвидетельствовала своей подписью подлинность снимков. Я отказалась и выставила его за дверь. Без моей подписи на публикацию снимков они не могли решиться. Я пригрозила Эккелю скандалом.

Карьера Эккеля закатилась после разговора с руководителями разведки, закончилась и моя карьера.

Меня это мало трогало, для Эккеля это могло окончиться катастрофой. И окончилось. Пришлось ему выехать опять по мелким заданиям сюда, к вам, и...

Естественно, что после этого я не решилась встретиться с Чарустиным. Я написала ему письмо, где все объяснила, хотя это могло грозить мне смертью.

Я просила его также подумать о возможности перебраться мне в его страну, если это не расходится резко с его желанием и его убеждениями».

В органы безопасности обратился с запросом о Гертруде ее брат — Пауль Ламердинг. Он явился лично в приемную. Он был очень похож на свою сестру. И в то же время он был очень некрасив. Высок ростом. Белокурые волосы. Яркий блондин, этакая «белокурая бестия». Широкие плечи, спортивная выправка, не солдатская, а именно спортивная. Легкий и энергичный шаг. Но при широких плечах, при высоком росте удивительно маленькая головка с низким, невыразительным лбом, хотя волосы эффектно откинуты назад.

У Гертруды голубые, даже синие глаза, у него стального оттенка, оттого жесток, холоден и непроницаем их взгляд.

Фишер в своих показаниях указывал, что Пауль Ламердинг, несомненно,