Смятение чувств - Стефан Цвейг

Но вот трое кавалеров встали, тут же поспешно вскочила и Эрна, следом, чуть степеннее, поднялась мать, и все они, по чьей-то веселой команде, направились в соседнюю музыкальную гостиную, не посчитав нужным тревожить задремавшего старика особым приглашением. Он же как раз от внезапной тишины и пустоты испуганно очнулся – так пробуждается среди ночи спящий, когда сползет одеяло и теплое со сна, обнаженное тело обдаст вдруг стылым сквозняком. Взгляд его еще растерянно блуждал по опустевшим креслам, как из-за стенки, совсем рядом, залихватски грянула джазовая мелодия, послышались смех и подбадривающие возгласы. Они уже танцуют. Одни танцульки на уме! Лишь бы отплясывать без конца, лишь бы снова и снова горячить кровь, лишь бы бесстыдно прижиматься друг к другу, пока для чего погорячее час не приспеет. Лишь бы отплясывать – и вечером, и ночью, и средь бела дня, бездельники, дармоеды, знают ведь, на что бабы падки!

В сердцах подхватив едва не забытую палку, он поплелся туда же. В дверях остановился. Немецкий барон, сидя за роялем и вполоборота глядя на танцующих, наизусть, абы как, барабанил по клавишам модную американскую песенку. Эрна танцевала с офицером, а громоздкую, объемистую мать в такт мелодии не без труда передвигал взад-вперед худосочный граф Убальди. Но старик смотрел лишь на Эрну и ее партнера. С какой щегольской, привычной легкостью этот ловелас положил руки на ее девичьи плечи, совсем по-хозяйски, будто только ему она и принадлежит! А она, с какой готовностью она льнет к нему всем телом, вверяется, почти отдается, как они слились друг с другом в порыве почти не скрываемой страсти, и все это у него на глазах! Теперь ясно, это он, только он – слишком очевидна в слитности этих движений совсем иная, куда более тесная близость, та, что проникает в кровь и плоть. Да, это он, он и никто другой, это же сразу читается в ее блаженно полузакрытых глазах, в этом парящем забытьи, где исчезает все, кроме памяти об иных, куда более жарких объятиях, – да, вот он, вор, кто ночами сластолюбиво обладает всем, что сейчас хоть как-то скрыто легким, полупрозрачным, развевающимся платьем, – его дочкой, его девочкой! Он невольно шагнул к танцующим – вырвать дитя из этих нечестивых рук! Но она его даже не заметила. Всем существом отдаваясь ритму танца, она отдавалась и малейшему повелению ведущей ее руки, покоряясь соблазну и соблазнителю: голова откинута, влажные губы раскрыты, она, само упоение и самозабвение, вверяла себя плавным водоворотам музыки, позабыв о времени, о пространстве, и уж совсем запамятовав человека, пыхтящего, трясущегося от негодования старика, что не сводит с нее налитого кровью взгляда. Она помнит лишь себя, свое юное, ладное тело, столь вожделенно отзывчивое на каждый стремительный такт зажигательной, буйной танцевальной мелодии; она помнит лишь себя – а еще, совсем близко, жадное мужское дыхание и сильную, обнимающую руку, и что в этом парящем полете ей надо сдерживаться, не поддаваться порыву, не дать себе с головой ринуться в этот бездонный сладостный омут совсем уж безоглядного забытья. Но все это неким магическим образом, через голос крови, чувствовал и старик: всякий раз, когда ее уносило от него стремниной танца, ему казалось, эта стихия поглотит ее навсегда.

Внезапно, точно лопнувшая струна, музыка оборвалась на полутакте. Барон вскочил:

– Assez joué pour vous, – сказал он со смехом. – Maintenant je veux danser moimême[5].

Все радостно с ним согласились, танцующие пары разошлись для легкой передышки.

Старик очнулся от оцепенения: надо срочно что-то делать, сказать что-то! Только не стоять столбом, мозоля всем глаза! В этот миг мимо него как раз проплывала супруга, слегка отдуваясь, разгоряченная, но все еще пышущая довольством. Гнев придал ему решимости. Он заступил ей дорогу.

– Пойдем, – раздраженно выпалил он, – мне надо с тобой поговорить.

Она смотрела на него с удивлением: весь бледный, капли пота на лбу, эти бегающие глаза… Что ему надо? И почему именно сейчас, так некстати? С языка уже готова была сорваться уклончивая отговорка, но в повадке мужа, в нервической судорожности его движений было что-то до того страшное, что она, вспомнив давешнюю вспыльчивую его выходку, неохотно подчинилась.

– Excusez, messieurs, un instant![6] – обернулась она к кавалерам.

«Перед этими она извиняется! – мысленно негодовал старик. – А передо мной и не подумали извиняться, когда просто встали и ушли. Я для них хуже собаки, половая тряпка, топчи сколько хочешь. И они правы, поделом мне, раз такое терплю».

Она ждала, недовольно вскинув брови: как школяр перед строгим учителем, он стоял перед ней с трясущимися губами.

– Ну? – в нетерпении поторопила она.

– Я не хочу… не хочу… – решившись наконец, беспомощно забормотал он. – Не хочу, чтобы вы… чтобы вы общались с этими людьми.

– Это с какими же? – с нарочитым непониманием переспросила она, надменно вскинув глаза, словно он не им, а ей наносит оскорбление.

– Вон с теми. – Он яростно боднул головой в сторону музыкальной гостиной. – Меня не устраивает… Я не хочу…

– И почему же?

«Вечно этот инквизиторский тон, – думал он с горечью. – Как-будто я у нее в лакеях».

Запинаясь, он едва выдавил:

– У меня свои причины… Меня не устраивает… Я не желаю, чтобы Эрна говорила с этими людьми… Я не обязан все объяснять.

– В таком случае весьма сожалею, – высокомерно вскинув голову, отчеканила она. – Я нахожу, что эти господа, все трое, чрезвычайно благовоспитанные молодые люди, куда более достойного круга, чем у нас дома.

– Достойного круга!.. Эти дармоеды! Эти… эти… – Он уже почти задыхался от гнева. И вдруг, сам не ожидая, топнул ногой. – Я не хочу… я запрещаю… ты поняла?

– Нет, – с холодной невозмутимостью возразила она. – Я ровно ничего не поняла. Не понимаю, с какой стати я должна лишать девочку удовольствия…

– Удовольствия!.. Удовольствия!.. – Он даже пошатнулся, как от удара, весь побагровел, на лбу выступил пот, рука сама потянулась за тяжеленной палкой, то ли для опоры, то ли для удара. Но палку он позабыл. И от этого тотчас как будто очнулся. Да, он совладал с собой – и тут же горячая волна захлестнула сердце. Он шагнул к жене, хотел даже взять за руку. Заговорил просительно, робко, почти умоляюще.

– Ты… ты меня не понимаешь… Я же не для себя… Для себя я ничего не требую… Я потому лишь прошу… Впервые за