Смятение чувств - Стефан Цвейг

задним числом, понимал язык всех прежде столь не понятных мне посланий, теперь-то я с пугающей ясностью прочитывал их все – и его нежные приближения, и внезапные всплески раздражительности, на самом деле всего лишь выпады самозащиты, в совершенном потрясении я осознал и смысл его ночного визита, и его панического бегства от моего страстного обожания. Любовь, его любовь, я всегда ее чувствовал, то в нежности и робости, то в бурном штормовом приливе, то сызнова в ожесточенной замкнутости, и я любил само это неистовое чувство, наслаждался им, жадно ловя каждый, даже мимолетный его лучик, – но теперь, когда любовь явила себя прямым словом, столь нежно и чувственно исторгнутым из мужских, бородатых уст, – слово это пронзило все существо мое сладостным восторгом, но и ужасом. И сколь ни пылало мое сердце жалостью и состраданием, я, обмирающий от растерянности, трепетно потрясенный, врасплох застигнутый мальчик, не нашел в себе слов в ответ на его столь внезапно открывшуюся мне страсть.

Он не сводил с меня глаз, уничтоженный моим молчанием.

– Вот, значит, до чего это для тебя ужасно, настолько ужасно, – бормотал он. – И ты тоже… и ты тоже, значит, мне этого не простишь, даже ты, перед кем я молчал, стиснув зубы, чуть не задыхаясь, лишь бы не проговориться… от кого я таился, как никогда и ни от кого… Но так лучше, лучше, что ты знаешь, теперь меня это больше не гнетет… Для меня это было чересчур… чересчур – это мягко сказано… Нет, так лучше, лучше такой конец, чем молчание без конца и вечное замалчивание…

Сколько скорби было в этих словах, сколько нежности и стыда; казалось, трепетный этот голос проникает мне прямо в сердце. Мне самому было стыдно за свое столь холодное, с виду бесчувственное, каменное молчание – и это перед человеком, который дал мне больше, чем кто-либо еще на свете, а теперь он же еще ни за что ни про что передо мной унижается. Душа рвалась его утешить, но непослушные, вконец оробевшие, дрожащие губы не в силах были повиноваться. И до того, наверно, жалкий, потерянный, понурый был у меня вид, что даже он, удрученный, уже почти с досадой решился меня ободрить.

– Ну не сиди же так, Роланд, не молчи как убитый. Соберись! Неужто для тебя это и вправду так ужасно? И ты настолько меня стыдишься?.. Теперь-то, когда все позади, когда я тебе уже все сказал… Давай, по крайней мере, простимся по-хорошему, как мужчина с мужчиной, как подобает друзьям.

Но я все еще не взял себя в руки. Тогда он тронул меня за плечо:

– Иди сюда, Роланд, сядь ко мне… Мне теперь легче, когда ты все знаешь, когда между нами полная ясность… Сначала-то я боялся, что ты заметишь, догадаешься, до чего я тебя люблю… А то, наоборот, надеялся, что ты все почувствуешь сам и избавишь меня от этого признания… Но теперь все уже случилось, мне теперь легко… И я могу поговорить с тобой по душам, как ни с кем еще не говорил. Ибо ближе тебя никого у меня не было за все эти годы… и никого я так не любил… И никто, как ты, мальчик, не пробуждал к жизни все существо мое, все без остатка… А коли так, кому, как не тебе, на прощанье узнать обо мне больше, чем знает кто-либо еще на свете, ведь все это время, каждый день и час я чувствовал безмолвное твое вопрошание, очень ясно чувствовал… Тебе одному я готов поверить всю свою жизнь. Хочешь, чтоб я тебе ее рассказал?

По моему взгляду, по моим растерянным и завороженным глазам он ясно прочел мое «да».

– Тогда садись поближе… Вот сюда, ко мне… Об этих вещах я не могу говорить громко.

Я подошел ближе, я подался к нему – с благоговением, иначе не скажешь. Но едва я, весь обратившись в слух, сел напротив, он тотчас встал.

– Нет, так не получится… Ты не должен меня видеть… иначе… иначе я не смогу говорить.

И он решительно погасил свет.

Мгновенно мы погрузились во мрак. Я чувствовал, что он совсем рядом, слышал это по его дыханию, взволнованному, незримому, с легкой надсадной хрипотцой. И внезапно черную мглу между нами прорезал голос, который и поведал мне всю его жизнь.

С того вечера, когда достойнейший этот человек, как створки тугой, неподатливой раковины, распахнул передо мной свою судьбу, с того вечера сорокалетней давности сущей безделицей, в лучшем случае забавным курьезом представляется мне всякая история, какую печатают в книжках наши писатели и пииты, смея полагать ее необычайной, или разыгрывают на сцене актеры, силясь изобразить ее трагедией. Виной ли тому любовь к удобствам жизни, боязнь душевных потрясений или слишком близорукий кругозор, но все они показывают нам лишь внешнюю, выхваченную поверхностным светом оболочку бытия, где чувства явлены открыто и выказывают себя «как положено», в то время как в подземельях, в подвальных сводах, под корнями и в клоаках сердца, фосфоресцируя и искрясь, люто бушуют коварные бестии страстей, ярясь и борясь, сплетаясь и совокупляясь в самых невообразимых сочетаниях. То ли господ литераторов пугает всепожирающий жар бесовских этих исчадий, то ли им боязно замарать свои изнеженные ручки прикосновением к гнойникам и язвам удела человеческого, то ли взор их, привычный к матовому дневному сиянию, не способен проникнуть вглубь, спустившись по склизким, опасным, гнилью сочащимся ступеням? Только для познающего ума нет отрады слаще, нежели обнаружение сокрытого, нет страха упоительнее, нежели холодок смертельной опасности, и нет страдания святей, чем таимое под покровом стыда.

Здесь же человек раскрылся передо мной в последней, самой беспощадной своей наготе, отверз и распахнул грудь, жаждая явить свое измученное, отравленное, выжженное горем и точимое гниением сердце. Было какое-то исступленное сладострастие в этой самобичующей, годами, десятилетиями сдерживаемой исповеди. Этот человек вырывал из груди свою жизнь по частям, за клоком клок, и в тот час я, мальчишка, впервые заглянул в зияющие бездны живой природы и чувства человеческого.

Поначалу голос его витал в темноте как бы бесплотно, едва ощутимым сгустком возбуждения, робким предвестием потаенных признаний, однако дрожь усилия, с которым сдерживалась эта страсть, давала почувствовать всю мощь ее надвигающейся стихии, – вот так же в мучительно замедленных ритмах, предшествующих мелодическому взрыву, нервы наши заранее предвкушают грядущее фуриозо. Но вот из занимающегося урагана страстей короткими вспышками света стали выхватываться, постепенно проясняясь, отдельные картины, образы, живые фигуры. Сперва это был мальчик, робкий, пугливый, замкнутый, не осмеливающийся товарищам