Смятение чувств - Стефан Цвейг

– Или тебе… или тебе кто-нибудь… что-то обо мне сказал?

Не оборачиваясь, я только повел рукой – мол, нет. Но какая-то мысль, похоже, все еще пугала его, потому что он, уже настойчиво, повторил:

– Скажи мне… не скрывай… тебе кто-нибудь обо мне что-то сказал… кто-нибудь, я не спрашиваю кто.

Я снова отмахнулся. Он стоял в недоумении. И только тут, кажется, заметил, что чемоданы мои уложены, книги увязаны в стопки, и понял, что приходом своим прервал последние мои приготовления к отъезду. В волнении он шагнул ко мне.

– Ты собрался уезжать, Роланд, я вижу… Скажи мне правду…

Я с трудом поднял голову.

– Мне нужно уехать… простите меня… я не могу об этом говорить… я вам напишу…

Больше я ничего не смог из себя выдавить, и каждое произнесенное слово отдавалось болью в сердце.

Он стоял молча. Потом вдруг, как это бывало с ним, как-то сразу сник и постарел.

– Пожалуй, так лучше, Роланд… Да, конечно, так будет лучше… И для тебя, и для всех. Но, прежде чем ты уедешь, я хотел бы напоследок еще раз переговорить с тобой. Приходи в семь, в наш обычный час… Тогда и попрощаемся, как мужчина с мужчиной… Только не нужно никаких писем, это жалкие уловки… Трусливые, ребячливые уловки, не достойные нас… К тому же то, о чем я намерен тебе рассказать, бумаге доверять нельзя… Ты ведь придешь, не так ли?

Я только кивнул. А сам все еще, не отрываясь, смотрел в окно. Но не видел ослепительного солнечного утра – темная, плотная пелена застила от меня весь белый свет.

В семь часов я в последний раз вошел в столь полюбившийся мне кабинет: ранние сумерки еще слабо просвечивали сквозь портьеры, из темной глубины еще мерцали матовой белизной мраморные фигуры, покоен и нерушим был сомкнутый строй переплетов за перламутровыми переливами стекол. Святилище моих воспоминаний, где впервые воспринял я магию слова, где с несравненною силой испытал упоение и восторг приобщения к духовному миру – теперь ты неизменно видишься мне в этот прощальный час, а с тобой и обожаемый образ, как он медленно, медленно поднимается с кресла и призрачной тенью идет мне навстречу: лишь бледное чело округло мерцает во мгле как алебастровая лампа в дымчатом нимбе белых, старческих уже седин. Лишь потом из сумрака трудно поднимается рука, она ищет и находит мою, и лишь теперь я различаю глаза, взгляд, всею серьезностью и глубиной обращенный ко мне, и тут же ощущаю на своем плече приятную тяжесть его дружеского объятия, мягко увлекающего меня к креслу.

– Садись, Роланд, и поговорим начистоту. Мы мужчины, утайки нам не к лицу. Я не настаиваю, и все же: не лучше ли в этот последний час внести полную ясность между нами? Так скажи: почему ты решил уехать? Не можешь простить мне давешний визит и нелепую мою выходку?

Я только отмахнулся, покачал головой. Нестерпимая мысль: он, обманутый, преданный, еще и всю вину будет на себя взваливать.

– Может, я как-то иначе, вольно или невольно, тебя обидел? На меня иной раз находит, я знаю. Я огорчал тебя и мучил, себе же наперекор. Никогда не благодарил тебя так, как ты того заслуживаешь, за твою помощь – я знаю, знаю, всегда это знал, даже в те минуты, когда причинял тебе боль. Причина в этом? Скажи мне, Роланд, ведь я хочу, чтобы мы расстались честь по чести.

Я снова покачал головой: говорить я не мог. Голос его до этой секунды звучал твердо и только тут начал подрагивать.

– Или… спрошу еще раз… или кто-нибудь что-то тебе обо мне наговорил… нечто такое, что ты считаешь низким… что внушает тебе… отвращение… и презрение ко мне?

– Нет! Нет же! Нет! – То ли вскрик, то ли всхлип вырвался из моей груди. Мне? Презирать?! Его?

Теперь в голосе его зазвенело нетерпение.

– Тогда в чем дело?.. Что бы это еще могло быть?.. Может, ты устал от работы?.. Или тебя что-то другое увлекло?.. Женщина?.. Это что, женщина?

Я молчал. Но, видимо, это было уже какое-то иное молчание, и он уловил в нем подтверждение своей догадки. Весь подавшись вперед, он прошептал тихо-тихо, без тени волнения или гнева:

– Так это женщина? Может, моя жена?

Я по-прежнему молчал. Но он уже все понял. Меня охватила дрожь: сейчас, вот сейчас его прорвет, он кинется на меня, изобьет, покарает… и… я всей душой чуть ли не жаждал этого: пусть, пусть покарает, пусть хоть кнутом отхлещет, выгонит из оскверненного дома как паршивую собаку, и поделом мне, вору, предателю, поделом… Но странно… Он оставался совершенно невозмутим. И даже нечто вроде облегчения прозвучало в его словах, когда он вполголоса, скорее себе под нос, пробормотал:

– Вообще-то, мог бы и сам додуматься.

Он прошелся взад-вперед по комнате. Потом остановился передо мной и, как мне показалось, чуть ли не презрительно проронил:

– И вот это… вот это ты так тяжело переживаешь? Разве она не сказала тебе, что совершенно свободна в своих желаниях и поступках, что я не заявляю никаких прав на нее? Что я никаких прав и ни малейшей охоты не имею что-либо ей запрещать… Да и с какой стати ей себя сдерживать, кого ради, а уж с тобой и подавно… Ты молод, хорош собой, красив… и ты стал нам так близок… как же ей тебя не полюбить… такого юного… такого прекрасного, как же ей было тебя не полюбить… Ведь я… – Голос его задрожал, пресекся. И он склонился ко мне близко-близко, так близко, что я ощутил его дыхание. И вновь почувствовал обволакивающее тепло его взгляда, как это бывало в самые сокровенные мгновения между нами. А он наклонялся все ближе. И вдруг тихо-тихо, едва шевельнув губами, прошептал:

– Ведь я… ведь я тоже люблю тебя.

Вздрогнул ли я? Или невольно отпрянул? Во всяком случае, какой-то импульс неожиданности или даже попытки к бегству произошел от моего тела, ибо он тотчас отпрянул, как будто его оттолкнули. Тень горечи омрачила его лицо.

– Теперь ты меня презираешь? – спросил он по-прежнему тихо. – Теперь я тебе противен?

Почему я тогда не нашел слов? Почему сидел как пришибленный, молчал, оцепенев от растерянности, вместо того чтобы просто подойти к несчастному влюбленному и избавить его хотя бы от этой напрасной кручины? Но во мне в ту минуту волна за волной накатывались воспоминания, и словно обретя заветный шифр, я теперь,