Летний фарс - Долорес Медио

Спеша унять монархический пыл доньи Ньевес, Флориту опережает Эрнесто:

— Вы правы, донья Ньевес. Простите, я перебил вас, чтобы сказать, что скоро мы будем в Сантандере… — Эрнесто говорит в микрофон, стараясь, чтобы все его слышали. — Скоро будем в провинции Сантандер. Сегодня мы не заедем в город: нам нужно пораньше попасть в пансионат и до ужина разместиться.

Одна девица из неразлучной пятерки явно огорчена, что не увидит города:

— Как жалко. А я мечтала выпить кофе в Сантандере. Говорят, там есть одно кафе — все из стекла и прямо над морем.

— Завтра, завтра… В одиннадцать мы уже будем в Сардинеро. Если, конечно, вы не захотите поехать в другое место.

— В Сардинеро, в Сардинеро!

— Ух, как я хочу в Сардинеро…

— А я — в Магдалену… там такая красота.

— Будет и Сардинеро и Магдалена, а сейчас… Ну-ка, малышка, что у тебя стряслось? Тебе что-то нужно?

Нет, самой младшей в семействе дона Элеутерио ничего не нужно. Просто ей захотелось поиграть в «ё-ё», вот она и бежит по проходу навстречу Эрнесто.

— А в Сантандере можно играть в «ё-ё»?

— Какой разговор, детка!.. Если захочешь, мы организуем конкурс «ё-ё», и ты, наверно, премию получишь.

Берта хочет показать, какая она ловкая, и так задирает руку, что игрушка застревает в волосах у доньи Ньевес.

— Господи, что за ребенок… С этими детьми… Ну-ка, марш к папе и маме. И сиди спокойно на своем месте.

Эрнесто старательно извиняется перед доньей Ньевес, словно Берта его родная дочь, а тем временем донья Амалита дергает за руку Гонсало Менендеса:

— Вот умора, видали? Младшая дона Элеутерио запустила игрушкой в загривок монархистке… Вы знаете, что донья Ньевес монархистка? Из тех, кто за дона Хуана, ну как это, из старых монархистов…

Гонсало Менендес, веселясь в душе, наклоняется к ней и тихим шепотом спрашивает:

— А вы, донья Амалита, из новых или из старых? Может, вы республиканка? Или того больше — социалистка?.. Я не удивлюсь…

Донья Амалита поддает локтем в бок Гонсало, который сразу выпрямляется.

— Я? Чик-чирик… Я всегда за тех, кто правит. У меня знай, что почем. Это мне в первую очередь…

— Неплохая философия.

— Нет, правда? Моя мать, вот кто разбирался в философии. Ох она была кулинарка! У нее философия простая: чтобы жить в доме хозяйкой и держать мужа в руках, перво-наперво корми его хорошо и в постели не ленись… Хе-хе, хе-хе… Моя мать хорошо разбиралась в философии… и во всех премудростях жизни. Она была молодец!

— Чувствую, чувствую…

— Потому и дочь у нее не последняя дурочка… У меня главное — пожить в свое удовольствие, в свое удовольствие, а там — хоть все мухи налетай.

Эрнесто отводит Берту на ее место:

— Ну-ка, посмотрим, какая ты у нас послушная, как ты тихо сидишь и никому не мешаешь, хорошо, девочка?.. Видишь, многие хотят спать. Давай, дорогая, не шуми.

Тетя Пакита, та, что писает в ведерко для песка, хватает девочку и шлепает ее:

— Неслух какой-то… Сиди здесь и чтоб никуда!

— Дети всегда дети, донья Пакита.

— Сеньорита Пакита или просто Пакита… Я хоть и тетя, да не замужем.

Эрнесто галантно склоняется перед доньей Пакитой:

— Ну, это зависит, как я понимаю, только от вас самой… Мне думается, в Сантандере…

— Хм, что вы такое говорите, Эрнесто.

Эрнесто ласково гладит Берту по головке и идет к своему месту, что-то объясняя пассажирам на ходу. Теперь спешить некуда. Путешественники, забыв о переполохе, который устроила Бертита, клюют носом, спокойно переваривая сытный обед. Их баюкает легкое покачивание, усыпляет духота в автобусе — кондиционера нет — и нежная, в самый раз для сьесты, музыка, которую Альпидио поймал в приемнике.

— Старик, оставь их, пусть дрыхнут… и сам отдохни… Они кого хочешь умотают. На такой работе… Ты еще увидишь, что подымется, когда будем распределять их по комнатам. Мы везем полсотни, а мест на сорок только-только. Фирме что? Пятьдесят так пятьдесят — всех затолкают. Это самый большой заезд. И детей — прорва…

— Да ладно, не преувеличивай, все устроим.

— Увидишь, что тебе устроит Хуан Луис… Он взовьется, будь уверен, шутка ли, притащить такую ораву старых макак…

Эрнесто кидается к радиоприемнику, чтобы усилить звук и заглушить голос Альпидио:

— Замолчи! По-моему, ты сам завелся раньше времени. Все будет нормально… И не трогай моих старух… Им и надо-то, бедным, всего ничего: немного человеческого участия…

— Да мне что?.. Я, как говорится, прокукарекал, а там хоть не рассветай. Тебе не со мной разбираться, а с Хуаном Луисом… Дело ваше…

Эрнесто приглушает звук приемника и углубляется в книгу. Альпидио вторит песенке, звучащей по радио, и время от времени постукивает в такт по крестовине руля.

Чем дальше к северу, тем больше зелени за окнами автобуса. Небо постепенно утрачивает свою бездонную синеву. Облака, плывущие розовыми и золотистыми посветленными мазками по чистому небу Кастилии, становятся здесь серыми, сгущаются, держатся вместе, притуманивая солнечный свет, и, соединившись, нависают над землей огромным тусклым колоколом, который стягивает линию горизонта.

— Ну, что я говорил, Альпидио? Над перевалом — туман.

— Подумаешь — новость. Мы хоть раз переезжали перевал без тумана?

— Жаль, если завтра будет дождь. Первый день… У всех сразу испортится настроение.

— Да, считай, что так и будет. Вчера передавали, что на Кантабрийском карнизе — дождь.

По проходу протискивается толстый Энрикито:

— Эрнесто, Эрнесто… Мама говорит…

Эрнесто отсылает мальчика назад, подталкивая его в спину:

— Скажи маме, что остановки не будет до Пуэнте-Виесго.

Когда Энрикито уже на почтительном расстоянии, Альпидио цедит ему вдогонку: