Тонкий дом - Ярослав Дмитриевич Жаворонков

— Но он же… Ох, да чтоб тебя. — Юля начала медленно потирать шею.

— Слушай, ты же знаешь. Я за вас всех и горы, и шеи кому надо сверну. Знаешь же? Да?

Юля кивнула.

— Вот, и не один раз такое было. А тут все по фактам, ты сама виновата. Да?

— Ладно. Я тебя поняла.

— Так ты согласна? Что косякнула.

— Я сказала, что поняла тебя, отстань!

— Моя девочка, — улыбнулся Рус, потянулся к волосам Юли, но та вывернулась и шагнула к входной двери, где стояла Лара, и застыла, будто ступила в желе.

— Здравствуйте, — сказала Лара, нечаянно с вызовом.

Рус за секунду оценил внешность Лары, внутренне скривился от странной мешковатой куртки, но отметил стройные ноги и вполне себе ничего лицо — и тени, и помада, все на месте, но не вычурно, не как обычно у этих.

Так оно и началось — с обычного, неловкого, как вся Ларина жизнь, «здравствуйте».

— Ага. Здравствуйте, — улыбнулся Рус.

— Я хочу работать. Привет, Юль. Я все понимаю и хочу у вас работать. У тебя. Юля сказала, ты не хочешь меня брать, но я все умею. А чего не умею, научусь, я вообще легко учусь. Ну?

— Что ты делаешь… — барахтаясь в желе, тихо сказала Юля.

Рус мельком взглянул на свою работницу.

— Что ж, легко так легко. Может, я не прав был, м? — Рус подыграл Юле. — Пошли перетрем.

Он повел Лару через бордельные багрово-коричневые лабиринты в приглушенном свете. Юля выругалась и пошла к выходу, нервно перетряхивая сумку в поисках сигарет.

И они сидели перетирали. Он сразу сказал снять куртку, чтобы оценить фигуру целиком, предложил на выбор коньяк или виски, Лара выбрала виски, потому что никогда его не пила, опрокинула стакан залпом и пыталась сдержать подступающий к самой гортаноглотке обед. Расспросы о ней, о том, на что готова, все ли понимает: главный он, деньги выдает он, работа тяжелая, но деньги хорошие, вон посмотри на Юльку, некоторые уходят, но возвращаются, потому что где еще столько поднимешь. Всегда в гондоне, что я потом с тобой сифиличной делать буду? Начнешь с улицы, там посмотрим, если хорошо затащишь, возьму в помещение. Пока поставлю в пару, поучишься. Нет, не с Юлей, она не стои́т. Ноги бриты? Хорошо. Пизда? Да, тоже побрей. Модно. Всегда опрятна, всегда чиста, ясно? Косметика, шмотки с вырезами, а куртку эту идиотскую надевай, только когда к маме поедешь. Она умерла. Сочувствую, дорогая. Но тем и лучше. Отец жив? Еще есть кто-то? Выковать сюда никто не придет? Смотри, мне тут этого не надо, у меня клиенты тут. И охрана есть. Ну-с, давай. Как говорится, секс — это к деньгам, а-ха-ха.

Выходя во двор, Лара была горда и полна — решимостью, верой, самой собой. Эта «стабильная компания с ясным будущим» немного пугала. Но Лара была готова. И что, что секс? С Савой тоже секс, и с пацанами в деревне был секс, и ни с кем из них она себя не растеряла. Секс за деньги? Вот и чудно. Юля что-то там накосячила? Ну и что, Лара не Юля, она будет молодец, она будет справляться, зарабатывать, и все ею будут довольны. А что делать, пути назад-то нет, а других путей вперед — тоже ни одного.

Выходя во двор, Лара улыбалась. И все органы материнского тела улыбались тоже — случилось именно так, как они пророчили.

А Сава был рад, рад, рад тому, что происходило с ним. Счастливый хромал на работу, дома штудировал учебники (целился на обществоведение, там не требовали великих глубоких знаний, хотя посматривал еще на младшие классы, но где он и где младшие классы), думал, как же здорово, что Лара устроилась на работу тоже, молодец. Жаль, смены только ночные, но ничего, на первое время пойдет, а там все наладится, жизнь раскрутит свой хвост, ослабит хватку, и дышать станет легче. Трахаться только стали реже, но и ладно — девушка устает все-таки, работает ночами в автомастерской. Спасибо Юле за то, что помогла. Юля вообще оказалась молодец — помогала им обоим.

— Как будет нужно… то, что ты мне дал, бери у меня. В угловом шкафу, в нижнем ящике, — сказала она, когда определилась, где спрятать.

— А Ларе…

— Нет, не говорила, конечно.

Но тем не менее этого всего — даже того, что хранилось в Юлином угловом шкафу и иногда, крайне редко видело свет, — как будто не хватало, что-то как будто зудело и не давало отдаться счастью полностью.

Было бы какому счастью еще отдаваться. Когда Марка спрашивали о родителях, он начинал сгибаться, как нагретый металлический стержень. Не знал, когда было лучше: когда отец в него еще верил или когда отец в нем уже разочаровался. Первый этап представлял собой домашнюю диктатуру — Буриди заставлял ежедневно отжиматься, подтягиваться, вышвыривал во двор, к ребятам на турники, если тепло, на пробежку в парк, если мороз, знакомил со своими коллегами, «будущими твоими начальниками». Второй этап — смрад и проклятия: «Ты что, не мужик? Тебе яйца зачем, как брелок, что ли?» Затем тишина. Скачущее в глазах бешенство сменялось полным безразличием, абсолютным штилем радужной оболочки. Выбирать не приходилось, но если бы и пришлось, то из этих двух положений он бы выбрать не смог. В итоге выбрал героин.

Когда еще до героина — за пару общих встреч до героина — появилась Даша, Марк жалел, что ему не с кем ее обсудить.

Отец существовал слоем выше, мать — слоем ниже.

Казалось, Варвару после многих лет унижений от Буриди могло сложить пополам любое слово, любой перепад давления. Она, конечно, знала, что Буриди ей изменяет. Точнее, сначала понимала, а потом уже и знала, доказательства влетали в квартиру разящими шаровыми молниями. Она валилась на пол от бессильной, немой злобы: муж вращался в миллионах световых лет от нее, и жизнь она отдала не тому. Ну, по крайней мере, он не бил, потому что было не до того. Варвара редко выходила из квартиры — ее ничего не интересовало. Самочувствие становилось хуже и хуже: сухие волосы цвета гнилой пшеницы ломались на раз-два, кожа зудела и болела, отваливалась пожелтевшими пластами, ни врачи, ни мантры не помогали. Много лет только сын был для нее спокойной радостью, а под конец жизни обоих стал сильной болью, единственным, что она ясно и ярко чувствовала, пока непутевый сынок не облегчил ее на несколько литров крови. Ради сына она иногда отращивала