Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

— Пусть кричат. Ответьте, что Маньчжурия русскими не оккупирована и русская юрисдикция в стране этой не имеет силы. Пусть предъявляют обвинения китайскому правительству, - говорит знакомый голос.

«Кто это? — старался вспомнить Погожев. — И о чём они говорят?»

В следующую минуту тема беседы для штабс-ротмистра становится понятной.

— Не упорствуйте, мой милый, — говорит тенор, произносящий «r» вместо «р». — Похитив эту госпожу Тринклер, вы столько наделали нам хлопот, что, право же, наши условия незаслуженно мягки. Выдайте её и делу конец.

— Вы шутите. С какой стати я выдам вам женщину, которая не желает быть выданной? Она пришла по своей воле и уйдёт только тогда, когда сама этого захочет.

— Берегитесь! Я принуждён буду прибегнуть к силе, — твёрдо выговорил картавящий.

— Попробуйте! — резко и вызывающе ответил баритон, и Погожев чуть не вскрикнул, узнав наконец атамана Лин-Чи.

— Подумайте, удобно ли вам ссориться с русскими. Русские дают вам убежище. Ваша голова оценена, за вами повсюду следят.

— Чепуха! Для меня весь Китай — убежище. Я переберусь со своими людьми в любую провинцию и всегда буду такой же хозяин. Моя голова оценена, но стоит мне показаться в Мукдене, Тянь-Цзине, Чифу, Шанхае — как высшие правительственные власти бегут меня встречать. Вице-короли подносят мне хлеб-соль, устраивают в честь моего посещения народные празднества. Зачем вы говорите заведомую неправду? Русским я больше нужен, чем они мне. Не я плачу за союз с вами, а вы мне. Не я искал дружбы с вами, а вы ее искали. Я не боюсь ваших угроз, и мне не страшна дряблая китайская администрация.

— Но вы забываете, что с одной стороны стоит русская казачья бригада, а с трёх остальных — наши пограничные сотни. Вы окружены, вам не дадут уйти.

— Ха, ха, ха! -- рассмеялся Лин-Чи. - Бригада! Сотни! Оставьте, почтеннейший! Во-первых, у меня тоже бригада. Да-с, не улыбайтесь. Испытанная, верная бригада, европейски обученная и прекрасно снабжённая оружием. А главное, моя бригада — из ртути. Понимаете, она неуловима, моя бригада. По моему слову бригада эта растает через час. Была и нет её. Смешается с мирным населением, рассыплется, как горсть песку на речном берегу. А через неделю — минута в минуту — мы вынырнем за сотни вёрст отсюда, где-нибудь по ту сторону Лао‑Хэ, или возле Шанхая, под стенами Пекина.

— Мне надоело спорить с вами, Лин-Чи. Ответьте прямо: согласны вы выдать похищенную американку или не согласны?

— Нет, не согласен.

— Следовательно, разговор мой окончен. Прощайте. Завтра я уеду в Артур и доложу результаты переговоров начальству.

Погожев не знал, что ему делать: войти ли в комнату разговаривающих или потихоньку удалиться. Он ещё не успел принять того или иного решения, как почувствовал, что в обширном зале он не один. От тёмной стены отделилась невысокая светлая фигура и, как привидение, пошла на штабс‑ротмистра.

— Кто это? Кто здесь? — вскрикнул он, сжимая рукоятку нагана.

— Тише, не кричите. Что вы здесь делаете? Зачем встали с постели? — шёпотом говорила фигура.

Она вышла на освещённое Луной место и Андрей Яковлевич разглядел женщину.

— Моя незнакомка! Американка! — сообразил штабс‑ротмистр.

— Как вам не стыдно подслушивать, — шептала она. — Идите скорей в свою комнату. Они сейчас выйдут, и будет нехорошо, если застанут вас. Идите же.

Было всё это так внезапно, так чудесно и так походило на сказочный сон, что Погожеву захотелось стать на колени и молитвенно протянуть руки к этой женщине.

— Я люблю вас. Не гоните меня, — силился проговорить Андрей Яковлевич, но губы его беззвучно шевелились, а голова кружилась.

— Ну, идите же, — повторяла госпожа Тринклер.

Голоса Лин‑Чи и его собеседника послышались совсем близко. Кажется, они шли в темный зал. Погожев желал послушаться и не мог. Прислонившись к стене, он ощущал разливающуюся слабость, головокружение и неизъяснимо-приятную беспомощность. Мутилось соображение и подкашивались ноги.

— О, да вы еле стоите! — проговорила американка, всмотревшись в побелевшее лицо офицера. — Вам дурно, да?

Мягко Андрей Яковлевич опустился на одно колено, потом на другое и коснулся лицом её платья.

— Что вы говорите?.. Громче. Я не слышу.

Губы Погожева всё шевелились. Тринклер наклонилась к самому его лицу и разобрала:

— Не гоните меня... Я люблю...

— Бредит. Ну, что я буду с ним делать? Эй, кто есть! Люди! Сюда, ко мне!

Распахнулась дверь, вбежали заспанные китайцы и на руках унесли штабс-ротмистра. Он всё силился что-то вымолвить, губы шевелились, кривились в улыбке, а глаза были закрыты.

— Кто дежурил у него? Почему не досмотрели и позволили больному встать? — сердито говорила американка, помогая укладывать раненого.

Андрей Яковлевич слышал её голос, но не понимал смысла слов. И оттого, что она была близко, оттого, что он был ребячески бессилен - охватило блаженное состояние истомы, словно бы тысячи ангелов, светозарных и прекрасных, обвевали крылами его начинающееся забытье.

Утром Андрей Яковлевич был разбужен звоном шпор — по комнате ходил поручик Белотканов.

— А, это вы, Иван Иванович. Как дела? — бодро спросил командир.

Поручик не на шутку обрадовался.

— Батюшка, отец родной! Снимите, ради Создателя, тяжесть эту. Ну её к дьяволу! Замотался я, не знаю, как быть.

— В чём дело?

— Да как же! Наш подполковник прислал предписание, строжайшее и секретнейшее, чтобы и я, и сотня закрыли глаза на поступки Лин-Чи. Как бы он себя ни вёл, что бы он ни делал — мы словно бы не видим, не слышим. Понимаете? Никак Лин-Чи взялся раскатать окончательно даотая — такое я, по крайней мере, вывел заключение. Ну и значит, чтобы мы не совались. Пусть лупят…

— Так что же? Сидите и молчите.

— В том-то и штука, что не дают сидеть. Вчера приехал из Порт-Артура дипломатический чиновник. У него полномочия от главного начальника и конвой в двенадцать человек. Явился он с какой-то миссией к Лин-Чи…

— Ну, дальше, — перебил Погожев.

— О чём они говорили — чёрт их знает. Только приезжает чиновник сегодня утром и, как бы вы думали, какое он отдаёт мне приказание?

— Ну?

Белотканов, говоривший и раньше вполголоса, теперь тревожно осмотрелся