Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

Погожев с изумлением следил за этой сценой и думал:

— В чем дело? Рисуется он передо мной или бьет на популярность среди сельчан?

Когда шли обратно к биваку сотни, Лин‑Чи тихо, но горячо говорил:

— Я понимаю, если бы была нужда. А то травы кругом сколько угодно. Они портят посевы только потому, что густую и пышную чумизу, конечно, легко нарезать. И ведь какие мерзавцы! Еще вчера сами были такими же хлебопашцами, дрожали над добром… Вот оно — воспитание народа. С одной стороны — чиновники, с другой — хунхузы. И те, и другие одинаково жадны и бесчеловечны. От верхов и до вот этих смердов никто не уверен в неприкосновенности своего добра и уж, конечно, не щадит добра чужого. Право собственности попирается — это всосано в быт веками! Что с ними сделаешь? Как переиначить это?

Лин-Чи так разволновался, что не захотел оставаться ужинать и, дав старшине деньги за потраву, уехал.

— Я к вам приду завтра, — сказал Погожев на прощанье.

— Очень рад, но… — китаец замялся. — Не знаю, будет ли это удобно. Если дойдет до даотая, игра раньше времени откроется.

— Но вы же решились ко мне приехать?

— И другое дело. Я принял меры.

— Нам нужно встретиться и обсудить.

— Вы приезжайте завтра днем на тот перевал, куда вы ездите обычно. Там увидимся.

Андрею Яковлевичу эта осторожность Лин-Чи не понравилась. Он хотел побывать в таинственной котловине, в глубине души он не переставал думать о прекрасной незнакомке, командовавшей красными всадниками. Поэтому он сказал простодушно:

— Признаюсь вам, я очень хотел бы побывать у вас.

— Как знаете, — ответил хунхуз. — Лично для меня это честь и больше удовольствия… Как знаете, — и крепко пожал руку офицеру.

Всю ночь Погожеву снился Лин-Чи. Засыпая и просыпаясь, Андрей Яковлевич думал о нем и о его прекрасной спутнице. Какие они оба необыкновенные! Какая красота души светится в глазах, в словах, в поступках этого сказочного разбойника! Сын ли он принца, в самом деле? Если он занимал при богдыханском дворе блестящее положение, то какой ряд испытаний пережит им? Сколько фатальной контрастности в этом превращении начальника императорского конвоя в атамана хунхузов!

Фантастические размышления Андрея Яковлевича переплелись с фантастическими образами и снами. Он не в состоянии разобраться: что ему видится и что им передумано. А ночь жаркая и в фанзе душно. Тело разметалось. Ленивое и излишне сильное, оно, подобно праздному уму, хочет грез, жаждет необыкновенных видений — заманчивых, дразнящих.

Утром штабс-ротмистр Погожев был нервен и колебался — ехать ему к Лин-Чи или не ехать? По-видимому, опытный атаман не спроста предостерег. Если даотай узнает о столь дружественных сношениях командира русской сотни с хунхузами, голова которого оценена, то это может сильно повредить русскому делу. Но, с другой стороны, Погожеву совершенно невмочь бороться с охватившей его тревогой, с неудержимым желанием увидеть наконец эту таинственную и загадочно-влекущую женщину.

— Пустые страхи! Поеду! — сказал он себе в душе.

Четыре бравых пограничника уже оседлали лошадей, чтобы сопровождать командира, но в последнюю минуту к биваку подъехали неизвестных три всадника. Еще из окна фанзы Погожев рассмотрел, что двое из них — китайцы, один — европеец. Солдаты обступили приезжих и расспрашивали. Командир вышел недовольный на задержку и крикнул через двор:

— Что надо? Кто это?

Расступившиеся пограничники пропустили вперед маленького человечка, одетого в легкий городской пиджак.

— Ба! Господин Пиргель! — вскричал штабс-ротмистр.

Немец тоже узнал офицера.

— Я очень рад, господин офицер, что встретил вас. Не вы ли командир этой сотни?

— Да.

— Следовательно, к вам я и приехал. Дело серьезное и секретное.

— У нас это просто. Пойдемте, — сказал Погожев и, взяв Рудольфа Германовича под руку, отвел в сторону. — Что скажете?

— Меня прислал к вам полковник Лин-Чи. Он просит вас приехать к нему, но только не днем и не на виду у всех, а незаметно, соблюдая осторожность и без конвоя.

— Но позвольте, почему вы очутились вдруг у Лин-Чи?

— Я поступил к нему на службу.

— Не может быть! Давно?

— Около полумесяца.

— Что же вы делаете?

— Есть работа, — уклончиво ответил Пиргель. — Полковник Лин-Чи послал со мною двух человек. Одного я оставлю вам — он вас вечером проводит. Согласны вы?

— Да, конечно.

— В таком случае я возвращаюсь. До свиданья.

— К чему вам спешить, г. Пиргель? Останьтесь позавтракать, — предложил Погожев. — Сколько верст до стана полковника?

— Около двадцати.

— Ну, вот видите. Оставайтесь. Сами перекусите, и кони отдохнут. Чего торопиться.

Пиргель поколебался и согласился. Так как водки он не пил, то за завтраком офицеры усиленно подливали в его рюмку коньяк, а предлагая вино, приговаривали:

— Для перегородки, Рудольф Германович. Нельзя все валить в одну кучу — нужно разгораживать.

Пример ли офицеров был заразителен, или подошла такая минута, но немец пил и хмелел. При оторванности сотни гости были такой редкостью, что даже больной Крыжовский принимал деятельное участие в угощении и в разговорах. Заговорили про Порт-Артур, про последние новости. Он хмурился, отнекивался незнанием, а когда стал совсем пьян, то начал рассказывать циничные истории, которыми жизнь Артура была богата. Смеялись офицеры, смеялся Рудольф Германович, сыпались избитые сальные анекдоты и какие-то приключения, вероятно, наполовину выдуманные, наполовину слышанные, но плагиатом приписанные себе.

Андрей Яковлевич был рассеян, почти не касался рюмки и все хотел навести болтливость Пиргеля на Лин-Чи и скрывающуюся у него незнакомку.

— Да вы расскажите, как вы очутились у Лин-Чи, - чуть ли не десятый раз спрашивая у