Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

— Чёрта с два! Туда теперь с собаками не доберёшься… Эх, жизнь, чтоб ей скиснуть…

Тихо он пошёл домой, ведя лошадь в поводу. Огоньки деревни то исчезали за неровностями, то появлялись - лай собак доносился все явственней. Сделав пешком вёрст шесть, Андрей Яковлевич поехал немного усталый, но успокоившийся и умиротворённый.

— Ваше благородие, пожалуйте в фанзу, — встретил его у ворот Андронов. — Поручик Белотканов приказали вас на деревне разыскивать. Полковник Лин-Чи приехал.

— Кто?

— Полковник Лин-Чи, хунхуз этот

Последние слова вахмистр проговорил шёпотом. Погожев вошёл в комнату не без волнения. С складного табурета поднялась высокая, широкоплечая фигура хунхузского атамана. Штабс-ротмистра прежде всего поразил костюм Лин-Чи. Сшитый из желтоватой чесучи, он был до мелочей скопирован с формы английских офицеров колониальной армии. Застёгнутые на три пуговицы узкие рукава, два кармана на груди тужурки, ременной жёлтый пояс с револьверной кобурой и двумя маленькими карманчиками для запасных обойм. На этом же поясе длинная блестящая кавалерийская сабля. Рейтузы широкие вверху и в обтяжку на пуговицах от колена. Кожаные жёлтые гетры и широкополые башмаки со шпорами. Лицо начисто выбритое, выразительное, с умными большими глазами. Тщательный пробор посередине и рука породистая, с тонкими холёными пальцами.

— Гм… Однако! — подумал Погожев.

Лишь чуть заметная раскосость и лёгкий налёт желтизны позволяли догадываться о китайском происхождении Лин-Чи.

— Позвольте представиться вам: предводитель так называемых хунхузов Лин-Чи, — сказал он по-русски без малейшего акцента, выговаривая каждый слог, каждую букву.

— О, вы даже по-русски! — не удержал Погожев восклицания и протянул руку.

— Да, я очень люблю русских. Я бывал у вас.

— Где?

— В Петербурге. Прекрасный город!

Корнет и поручик, беседовавшие с атаманом больше часа, оставались совершенно спокойны, Погожев же заметно волновался. Этого удивительного главаря китайских разбойников он представлял себе совершенно иным.

Сначала сидели в фанзе и разговор был чересчур официален, точно бы каждое слово подчеркивало, что между офицерами и этим объевропеевшимся китайцем нет и не может быть возможности сближения. Затем Лин-Чи захотел посмотреть, как расположились его хунхузы, приехавшие в качестве конвоя. Погожев из учтивости сопровождал атамана. Они вышли со двора молча. В китайских фанзах не светилось ни одного огня, и лишь луна призрачно озаряла тихую деревню.

Лин-Чи сказал задумчиво и, как показалось Погожеву, скорбно:

— Вы думаете, они спят? Боже сохрани. Матери телами своими прикрыли ребят, отцы чутко прислушиваются. За каждой дверью страх. Подумайте только: предводитель хунхузов приехал к русскому начальнику! Совещаются!.. О чем совещаются? Что доброго может ждать несчастный китаец от совещания хунхуза и иноземного начальника?.. Запрятали добро свое и девушек — ждут, трепещут… Несчастный народ!

Штабс-ротмистр всматривался в лицо атамана. Оно казалось бесстрастным и холодным, но, должно быть, это луна обманывала.

— Что это вам вздумалось? — спросил Андрей Яковлевич.

— Так.

Когда проходили мимо последних фанз, Лин-Чи приостановился и проговорил:

— Вы, вероятно, удивились моему беспричинному приезду. Но я не хотел говорить в присутствии ваших офицеров. Цель моего посещения — передать вам вот эту бумагу и столковаться по поводу того, что в ней сказано. Вы сами, если нужно, посвятите своих подчиненных.

— Какая бумага? — с удивлением спросил Погожев.

— От вашего начальника, если не ошибаюсь.

Лин-Чи назвал фамилию очень популярного в Маньчжурии молодого офицера Генерального штаба, управлявшего на Ялу нашими концессиями и энергично распространявшего русское влияние и в чиновничьих сферах, и в населении края. Здесь же, прислонившись к забору, при свете луны и электрического фонарика Лин-Чи, штабс-ротмистр пробежал бумагу. По форме это было не предписание, а частное письмо, интимное, написанное товарищески. Писавшего Погожев знал лично, встречался с ним, симпатизировал, даже восторгался порой его кипучей деятельностью.

— Я не понимаю, каким же образом мы с вами можем сообща действовать? — спросил Андрей Яковлевич, окончив чтение и спрятав письмо.

— Официально мы, конечно, не имеем возможности соединиться, — ответил Лин-Чи. — Но нужно поставить дело так, чтобы было понятно без слов. Ваш начальник хочет, чего бы это ни стоило, выжить из Фын-Хуан-Чена нынешнего даотая. Приверженец японцев, он делает русским много неприятностей, и из-за каждого пустяка поднимаются громкие истории. Нужно вопрос поставить ребром. Вы обострите с ним отношения, я со своей стороны пригрожу. Я знаю этого генерала давно. Он мой сверстник. Только я получил воспитание в Лондоне и Петербурге, а он в Токио, в японской военной школе. С ним трудно сладить.

— Гм… Это щекотливая миссия.

— Как сказать… Да, конечно. Но щекотливая она больше для него, чем для вас. На вашей стороне сила. Ваш начальник лишь не хочет широкой огласки. Русские вообще боятся и придают чрезмерное значение тому печатному шуму, какой неизбежно и постоянно поднимается в заграничной прессе. Даотай это отлично понимает. Поэтому он неуступчив, заносчив. Однако, если вы и я ничего не сможем с ним поделать, то у вашего начальника есть иной план. Уж тот-то воздействует! — Лин-Чи коротко и жутко засмеялся.

Хотя Погожев не знал, какой это «иной план», но по смеху атамана догадался, что даотаю придется, пожалуй, плохо.

Тотчас за крайними фанзами, не расседлывая лошадей, остановились хунхузы Лин-Чи. Их было не больше пятидесяти, и штабс-ротмистр признал в них тех же красных всадников, которых он встретил на дороге.

— Обострить отношения! — думал он, идя рядом с гостем. — Что это значит — «обострить отношения»? Никаких отношений у меня с даотаем не существует — что же я обострю? Дом ему поджечь, что ли? Или жену увезти, натравить на него солдат? Черт знает, что за поручение!

Крайний хунхуз что‑то крикнул гортанно и громко, вероятно «Смирно!». Сидевшие и лежавшие вскочили на ноги. Лин-Чи наклонился, посмотрел, что едят кони, и вдруг загремел на своих людей бешеным голосом. Погожев знал язык, но атаман с такой быстротой и свирепостью выбрасывал слова, что Андрей Яковлевич понимал лишь общий смысл. Лин-Чи ругался и страшно грозил за потраву. Дело в том, что хунхузы нарезали для лошадей не травы, а чумизы с посева.

— Знайте, в следующий раз виновные