Ты - мой шторм - Яра Славцева

Шторм ушёл не сразу. Он долго ещё таскал по небу грязные облака, рвал остатки дождя на полосы, шумел в трубах и в людях. Но к утру главное безумие закончилось. Город выглядел так, будто всю ночь боролся не только со стихией, но и с собой: перевёрнутые урны, ветки на дорогах, песок у магазинов, уставшие лица, мокрые куртки, запах йода, генераторов и пережитого страха.

Мы с Яром вернулись в медпункт уже после рассвета. Не вместе и не врозь — как будто нас связывала общая, тяжёлая ночь, а всё остальное ещё не успело получить название. Миша увидел наши лица и молча поставил перед нами по кружке кофе. Вот за это я его и любила: иногда лучший человек — тот, кто умеет не спрашивать сразу.

Мы сидели в маленькой кухне, оба с синяками под глазами, с солью на коже и чужими судьбами всё ещё в голове. Лидия Сергеевна спала в смотровой на кушетке, завернувшись в плед, как военный фельдшер после Сталинграда. За окном медленно светлело.

— Я поеду домой, — сказала я наконец.

— Угу.

— Посплю пару часов.

— Угу.

— А потом...

— А потом мы продолжим.

Я посмотрела на него. Он держал кружку двумя руками, как будто просто грел пальцы, но я уже знала: так он делает, когда внутри слишком много, чтобы не расплескать. Удивительно, как быстро начинаешь замечать чужие мелочи, если любишь.

— Ты правда думаешь, что это ещё не конец? — спросила я.

— Чего именно?

— Всего. Нас. Этого дела. Способности нормально говорить.

Он поднял глаза.

— Я думаю, что если уж нас не смыло этой ночью, то простым человеческим идиотизмом мы тоже не отделаемся.

Я фыркнула.

— Потрясающе романтично.

— Стараюсь.

Он выглядел таким вымотанным, что у меня внутри всё сжалось нежностью. И это было опаснее любой страсти. Страсть хотя бы можно списать на гормоны и шторм. Нежность — нет. Нежность всегда требует будущего.

К полудню город уже гудел новостями. Власова увезли на допрос. В порту нашли левые журналы, ампулы, старые платёжки и ещё какой-то бумажный мусор, из которого следствие теперь должно было вытащить скелет. Официальных заявлений, конечно, пока никто не делал. Но приморские города не ждут пресс-релизов, чтобы построить версию. К вечеру на рынке уже обсуждали, что «тот самый шторм пятилетней давности был не просто так». Люди вообще любят быть прозорливыми задним числом.

Я поднялась к себе, переоделась, попыталась лечь и не смогла. Тело гудело от усталости, но мозг всё ещё шёл на адреналине. Я стояла у окна и смотрела на серое, успокаивающееся море, когда в дверь постучали. Не резко. Не по-рабочему. Я уже знала этот стук.

Яр вошёл без долгих слов. В чистой футболке, с ещё влажными волосами после душа, усталый до прозрачности и всё равно такой, что у меня под рёбрами сразу стало тесно. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и секунду просто смотрел на меня.

— Что? — спросила я.

— Я хотел убедиться, что ты правда дома.

— Очень здоровый импульс.

— У меня других нет.

Я подошла ближе. Не вплотную. Просто достаточно, чтобы видеть, как у него дрожат ресницы от недосыпа.

— Ты как?

Он усмехнулся.

— Потрясающий вопрос.

— Не увиливай.

— Плохо. Лучше. Не знаю.

— Уже честнее.

— А ты?

— Всё ещё хочу одновременно тебя целовать и стукнуть.

— Значит, жива.

— Похоже.

Мы стояли так близко, что можно было либо целоваться, либо снова ссориться, либо наконец говорить как взрослые. И, наверное, впервые выбрали третье.

— Я не могу быстро простить тебе то, что ты скрыла, — сказал он.

— Я знаю.

— Но я вижу, почему ты это сделала.

— Это не оправдание.

— Нет.

— И я бы, наверное, тоже не простила.

— Угу.

— Но я не жалею, что полезла в это.

— И я не жалею, что ты полезла.

Я подняла брови.

— Какая щедрость.

— Не наглей.

Я улыбнулась. И тут же поняла, что сейчас расплачусь. Вот просто так. На обычной полуденной улыбке. Видимо, организм решил: всё, достаточно держаться.

— Чёрт, — сказала я, резко отворачиваясь.

— Ника?

— Не смотри на меня.

— Почему?

— Потому что я сейчас, кажется, позорно разревусь.

Пауза.

— И?

— И это унизительно.

— Иди сюда.

Вот так просто. Без пафоса. Без уговоров. Я повернулась — и он уже шагнул ко мне, взял за плечи и притянул. Я уткнулась лицом ему в грудь и действительно расплакалась. Тихо, зло, сдавленно. Не от горя даже. От перенапряжения. От ночи. От любви. От того, что всё слишком. А он просто держал меня. Не успокаивал словами, не гладил как ребёнка, не делал вид, что понимает лучше меня. Просто был рядом. Этого оказалось достаточно, чтобы я окончательно поняла: да, я люблю его не только в шторме.

— Прости, — пробормотала я в футболку.

— За что именно?

— За всё.

— Слишком объёмный список.

— Я серьёзно.

— Я знаю.

Я подняла голову. Глаза щипало, нос, вероятно, выглядел отвратительно. Великолепный момент для романтики.

— Яр...

— Что?

— Если ты сейчас скажешь, что я страшная, я тебя убью.

— Ты ужасная.

— Господи.

— И любимая.

Я застыла.

— Нечестно.

— Да.

— После такого я уже не могу красиво продолжать плакать.

— Отлично. Значит, метод рабочий.

Я засмеялась сквозь остатки слёз и ударила его кулаком в грудь. Он перехватил мою руку, поцеловал костяшки — и вот этот простой, почти старомодный жест добил меня окончательно. Потому что в нём было больше любви, чем во многих идеальных словах.

— Что дальше? — спросила я позже, когда мы сели на подоконник и делили один плед, как два выживших после какой-то очень личной катастрофы.

— Дальше следствие. Бумаги. Разговоры. Отец. Порт. Всё это.

— Я не про дело.

Он долго молчал. Потом ответил:

— А я пока не умею отделять.

Вот это, пожалуй, и было самой честной возможной фразой.

— Тогда я скажу проще, —