Ты - мой шторм - Яра Славцева

море всегда бьёт не только по телу. Оно залезает в голову, пытаясь сбить ориентацию. Но я знал эту воду слишком давно. Знал, как она врет, как тянет, где даёт секунду, а где сразу берёт горло. До мужчины у опоры добрался быстро, зафиксировал, подал знак. Сложнее было со вторым — его уже начало уводить под бетон. Когда я вытаскивал его к катеру, плечо дало о себе знать так резко, что на секунду потемнело в глазах.

И именно в эту секунду я услышал Нику.

— Яр! Левее! Ещё! Держи голову! Яр, смотри на меня!

Некоторые голоса в шторме пробиваются даже сквозь воду. Её — пробивался. Потому что я уже был настроен на него, как на сигнал бедствия и спасения одновременно.

Мы затащили обоих в катер. Ника сразу упала на колени рядом со вторым, открыла дыхательные пути, начала работать. Вода стекала с её волос по щекам, губы были синие от холода, руки — точные. Я сел напротив, тяжело дыша, и вдруг поймал себя на том, что смотрю не на спасённого. На неё. На женщину, которую потерял бы — и, кажется, сам не пережил бы этого в том виде, в каком сейчас себя знаю.

На берег вернулись под вой ветра и чей-то хриплый кашель. Мужиков передали скорой. Когда всё наконец хоть на минуту успокоилось, Ника подошла ко мне у катера, молча взяла за повреждённое плечо и нажала ровно туда, куда не надо. Я выругался.

— Болит? — спросила она.

— Нет, мне просто нравится материться на тебя в четыре утра.

— Вывих почти. Или сильное растяжение.

— Потом.

— Сейчас.

— Ника...

— Сейчас, Коршунов.

И вот от такого тона я уже не умел отказываться. Не потому, что боялся. Потому что в нём было слишком много права.

Мы ушли в помещение станции, где гремела печка и пахло горячим металлом. Она велела сесть, стащила с меня мокрую куртку, свитер и начала ощупывать плечо с тем холодным профессионализмом, от которого я всегда одновременно заводился и успокаивался. Чудовищное сочетание.

— Ты весь дрожишь, — сказала она.

— От холода.

— Врёшь.

— Конечно.

Она подняла на меня глаза. И вот тут в маленькой комнате, после воды, страха, спасения и недосказанностей, между нами снова встал тот самый вопрос: что мы вообще теперь друг другу после всей этой боли. Только в этот раз оба уже знали ответ. Хуже. Ближе. Неотменимо.

— Не делай так больше, — сказала она вдруг.

— Как?

— Не бросайся в воду так, будто твоя жизнь стоит меньше любой чужой.

Я посмотрел на неё и понял, что снова пропал. Потому что в её голосе не было упрёка. Там был страх. Чистый, голый, мой.

— А ты не лезь под волну так, будто тебя не жалко, — ответил я.

Она закрыла глаза. Потом очень тихо сказала:

— Яр, мы оба кошмар.

— Да.

— И что теперь?

— Не знаю.

— Очень успокаивает.

— Зато честно.

— Ненавижу твою честность.

— Врёшь.

— Да. Чёрт.

И вот тогда я поцеловал её снова. Потому что если после всего этого не целовать, то зачем вообще было выживать.

Устали мы оба настолько, что в нормальной жизни, вероятно, должны были просто рухнуть спать на ближайшую горизонтальную поверхность и проснуться через двое суток с лицами людей, переживших локальный конец света. Но у нас была не нормальная жизнь. У нас был шторм, старые тайны, сорванное плечо Яра, моя привычка всё доводить до предела и любовь, которая, как выяснилось, прекрасно выживает даже под завалами и после обмана.

Когда он поцеловал меня в комнате станции, я сначала хотела оттолкнуть. Не потому, что не хотела. Потому что хотела слишком сильно. И потому что всё ещё было больно. Но это, наверное, и есть взрослое чувство — когда боль не отменяет тяги, а тяга не делает вид, будто боли нет.

Он целовал меня осторожнее, чем ночью раньше. Не мягче — осторожнее. Как будто теперь каждое движение было одновременно и желанием, и извинением, и признанием, что он тоже не знает, как всё чинить правильно. Я ответила не сразу. Потом всё же положила ладонь ему на шею, и он выдохнул мне в губы с таким облегчением, что у меня внутри чуть не лопнуло что-то живое.

— Это не значит, что я тебя простила, — прошептал он.

— Это не значит, что я себя простила.

— Плохо.

— Очень.

— И всё равно...

— Да.

Мы стояли лбами друг к другу, слышали, как снаружи воет ветер и хлопают двери, и оба понимали: вернуться к «до» уже не получится. Нужно будет строить что-то новое — с этой правдой, с этим доверием после трещины, с новым знанием о Дэне. И ещё неизвестно, получится ли. Но, по крайней мере, сейчас мы снова были на одной стороне.

Плечо у Яра действительно было не в порядке. Я заставила его сесть, стянула остатки мокрой одежды и, ругаясь, вправила то, что уже почти выворачивалось из допустимого. Он терпел молча. Только однажды выругался так изобретательно, что я даже уважительно хмыкнула.

— Жив? — спросила я, закончив.

— Пока да.

— Очень жаль. Я уже надеялась на красивое вдовство без брака.

— Ты чудовище.

— А ты любишь.

— К сожалению.

И вот как после этого не целоваться снова? Никак. Мы и не пытались.

Но романтика закончилась, когда в комнату влетел Глеб с лицом человека, который за последние шесть часов слишком много видел и уже не удивляется ничему, включая нас.

— Простите, что мешаю семейной терапии, — сказал он, — но Власов объявился. Его люди заметили у старого причального офиса. Похоже, он что-то вывозит, пока половина города борется со штормом.

Я и Яр одновременно замерли.

— Сейчас? — спросил Яр.

— Да. И если вы хотите застать его на горячем, времени мало.

Вот ведь чёрт. Конечно. Конечно, именно сейчас, когда у нас плечо, море, недосып и личная драма на уровне античного театра, правда решает вылезти из норы. Я посмотрела на Яра. Он уже был собран, как пружина. И вот это меня напугало сильнее всего.

— Ты не поедешь один, — сказала я.

— Ника...

— Нет. Даже не начинай.

— Там может быть опасно.

— Да что ты говоришь.

Глеб