Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
— Ты правда готова к такому? — обращается он ко мне неожиданно мягко, совсем другим тоном, чем начинал этот тяжелый разговор. — К двоим сразу? К тому, что деревня будет судачить, что городские перекроят тут все на свой лад, что не всем в округе понравится такая перемена?
Я набираю в грудь побольше воздуха, чувствуя, как под столом Рома незаметно сжимает мою руку, а Глеб касается коленом моего колена.
— Я готова к тому, что люблю их обоих, — говорю твердо, глядя ему прямо в глаза. — А дороги и лагеря пусть строят, если руки чешутся, — селу от этого только лучше будет, а не хуже.
Отец Глеба неожиданно фыркает — почти так же, как его сын, когда что-то его искренне забавляет.
— Что ж, — говорит он, поднимаясь и протягивая руку моей маме, которая машинально пожимает ее, все еще немного ошарашенная стремительностью происходящего. — Надежда Сергеевна, кажется, нам с вами предстоит долгая дружба — растить эту компанию дальше будет, судя по всему, непросто, но, по всей видимости, они уже сами неплохо справляются без нашей помощи.
27 глава
Рома
Остаток лета проносится быстро, весело и невероятно…
Мы больше не прячемся. Ну, почти. Деревня, конечно, судачит первые пару недель после того злополучного вечера, когда мама увидела нас под яблоней, — а как иначе, тут ведь всегда найдется повод посплетничать, что Машка «сразу двоих отхватила», важнее любого урожая или свадьбы. Бабки на лавочках у магазина шепчутся, кто-то качает головой, кто-то, наоборот, находит все это романтичным и завидует втихую. Но постепенно даже самые упорные пересуды стихают сами собой, тем более что мы с Глебом даем деревне новую, куда более серьезную тему для разговоров: экскаваторы у въезда в село, где скоро начнут прокладывать новую дорогу, и вбитые колышки на дальнем лугу за рекой, где по осени должно начаться строительство моего лагеря.
Мама Маши привыкает к нам медленно, постепенно, с постоянными оговорками и долгими испытующими взглядами за каждым совместным ужином — она из тех людей, кому нужно время, чтобы по-настоящему довериться, и я это уважаю куда больше, чем если бы она сразу все приняла без единого вопроса. Но однажды я застаю ее у калитки — она разговаривает с моим отцом по телефону про какие-то бумаги на землю под будущий лагерь, обсуждает какие-то детали кадастрового учета с таким деловым видом, будто занималась этим всю жизнь, — и в ее голосе я улавливаю нечто подозрительно похожее на уважение к нам обоим. Значит, лед и правда тронулся, хоть и не растаял еще до конца.
Мы с Глебом делим Машу без единой серьезной ссоры — как и обещали друг другу еще в самом начале, той памятной ночью в сарае. Делим долгие вечера у костра на берегу реки, делим воскресные ленивые завтраки, когда никуда не надо спешить, делим ее заразительный смех и ее румянец на щеках, когда мы оба одновременно тянемся ее поцеловать и в итоге смешно стукаемся лбами, а она хохочет так, что не может остановиться минут пять. Иногда я ловлю себя на мысли, что если бы кто-то год назад сказал мне, будущему успешному игроку в баскетбол с большими амбициями, что я буду абсолютно счастлив делить любимую женщину с лучшим другом, а не воевать за нее насмерть до последней капли крови, — я бы решил, что этот человек окончательно рехнулся.
А оказывается — вот оно, настоящее счастье. Простое, немного странное для чужих глаз, непривычное для многих в этой консервативной деревне, но наше, только наше.
Тетя Валя из нашей общей соседки и хозяйки постепенно превращается почти в родственницу — она теперь заходит к нам чуть ли не каждый день, приносит то банку варенья, то свежий творог, а иногда просто садится на скамейку и наблюдает, как мы возимся по хозяйству, качая головой с довольной, почти материнской улыбкой.
— Ну и семейка у вас образовалась, — говорит она как-то вечером, попивая чай на нашей веранде. — Никогда бы не подумала, что доживу до такого чуда. Но, знаете, чем дольше я на вас смотрю, тем больше понимаю: правильное это чудо. Настоящее.
В конце августа наше официальное «перевоспитание» подходит к концу. Отцы, приезжавшие с тех пор еще пару раз проверить прогресс строительных работ, наконец объявляют, что формальный срок ссылки истек, и мы, если захотим, вольны возвращаться в город хоть завтра. Они увозят с собой кипу подписанных документов, деловых планов, смет на дорожное строительство и, кажется, совершенно другое представление о своих некогда непутевых, безответственных сыновьях.
Мы с Глебом остаемся.
Не потому, что обязаны, не по какому-то формальному условию, а просто потому, что без Маши, без этого двора, без этого бескрайнего неба над полем ни один из нас уже никуда всерьез уезжать не хочет. Мы, конечно, съездим ненадолго в город — уладить дела, забрать вещи, разобраться с квартирами и учебными делами Глеба, который, как оказалось, все это время продолжал числиться в университете. Ему осталось всего-то сдать дипломную и все.
Но это будут короткие визиты, не больше недели каждый, а потом мы снова вернемся сюда, где нас ждет Маша, где нас ждет стройка, где нас ждет целая новая жизнь, которую мы строим буквально с нуля.
Однажды вечером, когда мы втроем сидим на веранде нашего пока еще недостроенного дома — Глеб выкупил его у дальних соседей еще в июле и с тех пор потихоньку перестраивает, — Маша вдруг спрашивает, глядя на закат:
— А не страшно вам? Совсем-совсем не страшно вот так все бросить и остаться здесь навсегда, вдалеке от привычной столичной жизни?
Мы с Глебом переглядываемся, и я вижу в его взгляде тот же ответ, что рождается и у меня в голове.
— Страшно было бы уехать, — говорю я честно. — Страшно было бы вернуться в ту жизнь, где я снова один, где нет тебя рядом каждое утро, где нет этого неба, этой реки, этого запаха сена после дождя. Вот это по-настоящему страшно, ягодка. А остаться — это, наоборот, единственное, что не пугает меня совсем.
Она улыбается, прижимаясь к нам обоим, и я думаю: вот оно, начало нашей настоящей взрослой жизни — трудной,