Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб

Маша

Не знаю, сколько это длится.

Гроза, поцелуй, тесная темная кухонька, пропахшая чабрецом, — все смешивается в одно горячее, кружащее голову марево. Глеб целует меня так, будто у нас впереди вся ночь, а потом, когда я уже совсем перестаю понимать, где потолок, а где пол, вдруг отстраняется. Прижимается лбом к моему лбу. Дышит тяжело.

— Тихо, — шепчет он, хотя я и слова сказать не могу. — Дождь кончается.

И правда. Ливень за окошком редеет, стихает, из плотной стены превращаясь в ленивую капель. Где-то далеко еще ворчит гром, но уже не так резко и громко — гроза уходит за лес, унося с собой мое последнее благоразумие.

Глеб отходит, налегает плечом на дверь. Что-то снаружи с грохотом отваливается, и створка наконец поддается. В кухоньку врывается свежий, мокрый, остро пахнущий землей и грозой воздух.

За порогом — синие сумерки. Совсем стемнело, пока мы… пока шел дождь.

— Ой, — я хватаюсь за щеки. — Мама!

Я представляю себе мамино лицо — и меня продирает похлеще любого грома. Ушла с банкой сметаны на десять минут. Вернусь — а на улице ночь. «Одна нога здесь, другая там», ага.

— Мне надо бежать, — я хватаю пустые формы для кексов, что тетя Валя оставила тут. — Прямо сейчас, немедленно…

— Я провожу, — говорит Глеб.

— Не надо! — я почти в панике. — Если мама тебя увидит…

— Не увидит. — Он забирает у меня формы, будто это само собой разумеется. — Идем. Я умею быть незаметным

Что-то мне подсказывает, что этот навык он оттачивал не на деревенских тропинках. Но спорить некогда, и мы выскальзываем в мокрый, стрекочущий цикадами двор.

Идти два дома. Всего два дома. Но идти их с Глебом — это совсем другая математика.

Он держится на полшага позади, в тени плетней, там, куда не достает свет из окон. Двигается легко, бесшумно, огибая лужи, и, когда я оступаюсь на скользкой после дождя тропинке, его рука тут же оказывается у меня под локтем — и тут же исчезает, стоит мне выпрямиться.

— Стой, — вдруг тихо командует он у самого моего забора.

Я замираю.

На нашем крыльце горит свет. И на крыльце, скрестив руки на груди, стоит мама.

Смотрит в темноту. В сторону тети Валиного двора. Ждет.

У меня обрывается что-то внутри. А Глеб, не говоря ни слова, легонько тянет меня за руку — в густую тень старой яблони у забора. Я вжимаюсь спиной в шершавый ствол, он встает передо мной, заслоняя, и мы оба замираем, боясь дышать. Так близко, что я чувствую его тепло, его дыхание на своей макушке, стук его сердца — ровный, спокойный, в отличие от моего, которое колотится как оглашенное.

— Маша? — раздается мамин голос. Строгий, недовольный. — Ты там, что ли, застряла?

Я открываю рот, чтобы отозваться. И в этот момент Глеб наклоняется и легко, невесомо целует меня в висок. Просто чтобы сбить с толку.

Мерзавец.

— Т-тут я, мам! — сипло кричу я из-за яблони, готовая его убить. — Гроза застала у теть Вали, пережидала! Сейчас иду!

— Пережидала она, — ворчит мама, но, кажется, верит. — Формы забрала? Быстро домой, вымокла небось вся.

— Забрала! Иду!

Мама еще секунду вглядывается в темноту — и я готова поклясться, что она нас почти заметила, — а потом разворачивается и уходит в дом. Хлопает дверь.

Я выдыхаю так, будто не дышала целый год.

— Ты… — шепчу я, разворачиваясь к Глебу. — Ты нарочно! Когда она…

— Нарочно, — не отпирается он. В темноте я вижу, как блестят его глаза, как он улыбается — довольно, нагло, ужасно красиво. — Хотел проверить, справишься ли.

— Справилась же.

— Еле-еле.

Он протягивает мне формы. Наши пальцы соприкасаются, задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Иди, — говорит он тихо. — Пока она не передумала и не устроила обыск во дворе.

Я делаю шаг к калитке. Оборачиваюсь.

Он все еще стоит в тени яблони — темный силуэт, растворяющийся в синей ночи, только светлая майка да блеск глаз.

— Глеб, — шепчу я. — А если я соглашусь на ваше предложение… что будет?

Он молчит. А потом наклоняет голову набок, и в голосе его — что-то тихое, темное, теплое:

— Нам всем будет хорошо. Спокойной ночи, ягодка.

Я проскальзываю в калитку, взбегаю на крыльцо, и уже в сенях, привалившись к двери с холодными формами в руках, зажмуриваюсь и тихо-тихо стону.

Один целует, так, будто хочет свести с ума.

Второй целует так, я согласна попробовать…

А я, дура деревенская, тону в обоих. И понятия не имею, как теперь буду смотреть маме в глаза за завтраком.