Юность, 2026 № 04 - Журнал «Юность»

Мы сидели на циновке, держась за руки, и смотрели, как разрушают наше училище, разоряют наш звездный храм. Крошилось стекло, лилось вино, и грохот стоял всюду. Кто они, кто – эти люди, мучительно спрашивал я себя, – те, кто еще вчера приходил сюда благоговейно внимать безмолвному танцу звезд, а сегодня явился, чтобы не оставить камня на камне от здешних стен, вынуть солому, растворить глину, разломать тончайшие приборы, сконструированные мною, моими учителями, моими учениками?.. Мое сердце не могло больше видеть происходящее и обратилось к Елизавете. Она сжимала мою ладонь, и в ее глазах я видел отражение своего страха. На остывших улицах уже укладывался пылью горячий шелковый рассвет, когда новые друзья Ахава и Менелая закончили разорять училище и объявили, что по приказу сатрапа доставят меня во дворец. Я выпустил руку Елизаветы. Я вынудил ее пообещать, что она исчезнет, растворится на просторах Самарии и Синая. Она исполнила обещание, я не видел ее с тех пор, но верю, что увижу – ее и всех, кого я так сильно любил.

Мое училище, детище и дело разрушили, но это не изменило движения звезд, а стало не более чем пылинкой в их вечном танце. Я верю, что исчезновение – человека ли, места, – подобно преображению. Возможно, уже утром я смогу убедиться в правоте своей веры.

Скоро заступит третья стража, стои́т самый темный и самый глухой час. Снег все идет, но холод исчез. Я выбираюсь из своего угла, подхожу к окну и осторожно сажусь на широкий, в два локтя, подоконник. В несколько медленных движений, крепко держась руками за выступы камня, я добираюсь до края и сажусь там, свесив ноги. Розовые огни промелькивают в снегопаде, но ни стен, ни других построек не видно. Я словно один во всем мире – или, может быть, я нащупал наконец-то шов, из которого к нам приходят звезды, и заглядываю в него, не ведая того сам.

Я вдруг вспоминаю, как был мальчишкой, и улыбаюсь, и болтаю ногами. Снег мельтешит вокруг, завиваясь вокруг сандалий. Пахнет мокрым камнем и благовонным маслом, оливой и можжевельником, которые стражники жгут на кострах. Мне кажется, что тепло и дым доходят до меня, согревают щеки, ладони, пальцы, проникают в грудь. Еще бы разошлись тучи, чтобы можно было в последний раз насладиться созерцанием тех, кому я подарил свою жизнь и кому, быть может, обязан смертью. Но нет, нет; в моей смерти виноваты не звезды, а нарекшие меня колдуном Ахав и Менелай.

…А детство все вспоминается: наш просторный дом из финикийского кедра, голуби, смоковницы, странники у колодца. Мать выносила им сикер, гранаты и ячменный хлеб, вечерами, когда спадал зной, они подолгу сидели на крыше, и я слушал их рассказы о крепостях Секелага, садах Вавилона и битвах Тель-Гезера. От них же я узнал о звездах: о том, что они вовсе не прибиты к небосводу на железные гвозди, а витают в пространстве и способны указывать путь, предрекать судьбы и даже слать свои лучи из прошлого в будущее.

Ночи так длинны, так тяжелы зимою, что их, должно быть, привозят из пустыни выносливые верблюды. Я прислоняюсь спиной к шершавому камню и ищу глазами место на небосводе, где обосновался Нихал, звездный верблюд, пьющий воду. В детстве я все думал, отчего же он никак не напьется и не пойдет дальше, ведь он свободен. Теперь мои размышления скромней, я думаю лишь, отчего меня оставили в этой комнате со столь огромным окном. Ни решетки, ни веревок, ни стражников… Быть может, они надеялись, что я сам решу исчезнуть, соблазнюсь возможностью избежать Башни? А может, сатрап так милосерден, что подарил мне эту возможность нарочно?.. Вместе с клеветой Ахав и Менелай принесли ему обильные подношения: десять золотых талантов, пять кувшинов изюма, корзину гранатов. Они хвастались мне этим, прежде чем отправиться к сатрапу. Я мог бы бежать… Но не сделал этого.

…Один из странников, долго поивший у нашего колодца ослов, поведал о храмах, в которых учат читать небо, о звездочетах Вавилона и Вифлеема: ночами они приникают к особым приборам, приближающим звезды, и наблюдают за их жизнью. Жизнь звезд, сказал мне странник, всегда любопытна людям. Они так недостижимо далеки, но так щедро одаривают нас своим светом. Ночью после того я видел падение звезды. Теперь я знаю, что это были не огнь и сера, но рождение или смерть, – но тогда я различил лишь искру на небосводе. Меня поразила мысль, что свет может падать. Я спросил у отца, куда деваются угасшие звезды. Отец не знал. Ни один учитель не знает все.

Глухо кричит петух, ранняя птица, а снег все идет. Он, однако, не мешает мне видеть, как далеко впереди тайной тропой торопятся звездочеты, как в великий храм на горе входит тот, кто не смеет туда входить, как содрогаются под обжигающим дождем города и тонкая рука, на которой звенят браслеты, приподнимает шатровый полог.

…Отец велел мне быть внимательней, мать – добрее, когда я покидал дом. Я унес эти наставления в ивовой корзине, куда спрятал свои пожитки, и они весьма пригодились мне по пути в Вифсаиду, а особенно после. Но еще более, чем во внимании и доброте, я нуждался в терпении, ибо звезды так далеки, что мы не в силах соприкоснуться и на мгновенье: то истинное время, что мы видим их свет, для них является прошлым, для нас же – грядущим.

Эта мысль – что грядущее существует, что нельзя отменить, остановить свет и слово, – вызволила меня из бездны отчаяния, когда я задумался о смерти и устрашился ее. Если бы Ахав, Менелай, стражники и рабы сатрапа явились ко мне тогда, я отдался бы в их руки добровольно, лишь бы не испытывать больше ужаса, поглощавшего меня в те тревожные дни.

Смерть представлялась мне концом, ужасом, низвержением всего, чего я достиг, гибелью всех знаний, радостей, удовольствий. Безусловно, останутся мои труды о звездах; и сикер, и тимпаны, и девы, и изумительные миндальные рощи останутся в этом мире, но что будет до того мне, если не будет меня? Выходит, с моей смертью завершится весь мир. Я не мог смириться с этим, я метался издыхающим вепрем, не