Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька посмотрел на очередной столбик, и у него сжалось что-то под рёбрами, слева, там, где карман.
— Ты чего, Батя? — спросил Стёпка.
— Дорога знакомая.
— Ты ж тут не был.
— Тут не был. А на ней был. — Колька помолчал и посмотрел в зеркало, где за Захаром шла рота: Синицын на втором студере, Гена Сазонова с лебёдкой на бампере, Сидоренко на трофейном «опеле», которого Лукич в первый же вечер записал в ведомость пятым по счёту, Равиль на «харлее» по обочине. — Это ж Минское шоссе, Стёпа. Оно до самой Москвы идёт. Я по нему в сорок первом от Смоленска до Можайска задом шёл. Теперь передом.
— Это как, задом?
— Спиной к немцу. Он сзади ехал и подталкивал.
Стёпка посмотрел назад, в своё окошко, на шоссе, по которому никто сзади их не подталкивал, а шли только свои, и кивнул, как будто ему объяснили устройство нового прибора и он понял, как оно работает, хотя и не понял зачем.
По шоссе на запад шло всё, что может ехать, а на восток шли пленные. Немцы, которых танки обогнали и замкнули восточнее города, сотни тысяч, говорили одни, сто тысяч, говорили другие, сидели теперь по лесам между Минском и Березиной без горючего, без хлеба и без приказа, и каждую ночь пытались выйти к своим, а каждое утро выходили к нашим. Колонны их тянулись по обочине, серые, растрёпанные, без ремней, по сто и по двести человек, и конвоиров при каждой было двое или трое, и те шли сбоку с винтовками на ремне и не очень смотрели на тех, кого вели, потому что бежать немцам было некуда и незачем. Колька в сорок первом видел на этом же шоссе другие колонны, наши, которые шли в другую сторону, и тоже по обочине, и тоже без ремней, и старался сейчас не думать о том, что Андрей знал, сколько из тех дошло назад.
КПП стоял у развилки, вёрстах в двадцати от города, где от шоссе уходил на юг просёлок к сожжённой деревне, от которой остались печи и колодезный журавль, и стоял там, как стоят все КПП на свете: будка из горелых досок, жердь шлагбаума на рогатке, бочка с водой и дымок от костра, на котором в котелке что-то варилось. А посреди развилки, на бугорке, стояла регулировщица и разводила колонны, и Колька узнал её не по лицу, до которого было ещё полверсты, и не по фигуре, а по флажку, который она держала выше, чем держали его все регулировщицы от Волги до Березины, и только потом по тому, как она стоит: перенеся вес на левую ногу, чтобы не нагружать правую.
Клаву он увидел, когда подъехал ближе. Она стояла у шлагбаума с винтовкой, высокая, румяная, загорелая до черноты, с косой, уложенной вокруг головы под пилотку, потому что под пилоткой коса иначе не помещалась, и первой узнала Захара, по серому боку, и всплеснула руками так, что винтовка чуть не съехала с плеча.
— Ух! — сказала она. И крикнула через всю развилку: — Валька! Газетный едет! С верблюдом!
Валя не обернулась. Она пропустила последнюю машину встречной колонны, артиллерийский тягач с пушкой, потом подняла красный флажок навстречу Захару, строго, по уставу, ровно на вытянутую руку, и Захар встал перед ней, как вставал перед ней всегда, и рота встала за Захаром, все двенадцать машин и кухня, и Учёт за кухней на верёвке.
Валя подошла к кабине. Лицо у неё было серьёзное, загорелое, с белыми морщинками у глаз, где кожа не загорала, потому что глаза всё время щурились на солнце, и на щеке была пыль, серая, шоссейная, и на гимнастёрке тоже, до самого ремня.
— Путевой лист, — сказала она.
Колька отдал.
Она читала его долго. Читала так, как не читал ни один комендант ни на одной переправе за три года, от первой строчки до последней, шевеля губами, потом перевернула, посмотрела на обороте, где ничего не было, потом снова перевернула и посмотрела на свет, на печать, как смотрят на свет деньги, и Колька сидел в кабине, держал руки на руле и смотрел на неё, а за ним стояла рота, и в роте все до последнего человека понимали, что происходит, и все молчали.
— Груз? — спросила Валя.
— Порожняком. За горючим.
— Куда?
— На Борисов.
— Зачем на Борисов?
— За горючим.
— Сколько машин?
— Двенадцать. И кухня.
— А верблюд?
— Верблюд не машина.
— А в путевом он у тебя есть?
— Есть! — крикнул Лукич из кузова второй машины, не дожидаясь, пока ответит Колька. — У меня он есть! В ведомости! С Тегерана!
Валя даже не повернула головы. Она смотрела на путевой лист.
— Валька, — сказала Клава от шлагбаума, — ты его до вечера держать будешь? Проезжай, газетный, а то она тебе и колёса пересчитает. Она мне вчера одного майора полчаса держала. За то, что не поздоровался.
— Порядок такой, — сказала Валя.
Она сложила путевой пополам и уже протянула его в кабину, и вдруг не отдала, а посмотрела мимо Кольки на дверцу, на белые буквы «ЗАХАР», которые Колька подновлял с весны своей половинкой мела, по её же буквам, чтобы не стёрлись, и «Р» на дверце была с её петелькой, круглой, как бантик, только чуть толще, чем выводила она.
— Мел покажи, — сказала она.
Колька полез в левый нагрудный и достал. Огрызок был маленький, меньше вершка, стёртый с одного конца наискось, как стираются от работы карандаши.
Валя смотрела на него, и Колька