Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Лукич разжал кулаки, посмотрел на пальцы и снова сжал, и просидел так до самого рассвета, с зажатой в кулаках ротой, чтобы никто из неё не выпал.
Глава 20
Дорогу Колька увидел двадцать седьмого, к полудню, когда роту послали с горючим в обход, лесными просеками, к танкам, которые к тому времени уже вышли к Березине севернее Бобруйска и закрыли немцам последний выход. Просека вывела их на опушку, а за опушкой было поле, а через поле шла дорога, по которой немцы уходили из Бобруйска накануне и по которой они уже никуда не ушли.
Колька остановил Захара на опушке и вышел.
Дорога была забита насколько хватало глаз, в обе стороны, в три ряда, и по обочинам тоже, и в поле по обе стороны от неё, где машины пытались объехать друг друга и не смогли. Грузовики, тягачи с пушками, танки, штабные автобусы, санитарные фургоны, легковые, повозки, кухни, простые крестьянские телеги, взятые в деревнях, с немецким добром и с немецкими ранеными, и всё это стояло не так, как стоят брошенные машины, а так, как их застало: одни на боку, другие вверх колёсами, третьи взгромождённые на четвёртые. Авиация работала по этой дороге всю вчерашнюю вторую половину дня, говорили танкисты, волна за волной, и волны там, в небе, даже мешали друг другу.
Всё это ещё дымилось. Не горело, а именно дымилось, тонкими серыми струйками, над каждой машиной своя, и струйки стояли в безветренном июньском воздухе прямо, как свечи, и над полем стоял запах, который Колька знал и который ни с чем нельзя спутать: горелая резина, горелая краска, бензин, и под всем этим то, о чём не говорят. В кюветах лежали лошади, много лошадей, и над ними уже гудели мухи. В поле, между машинами, шли колонной пленные, серые, без ремней, и два наших автоматчика шли по бокам и обходили воронки так же аккуратно, как обходили их пленные.
Полтора года назад, в январе, в степи под Сталинградом, Колька уже ехал вот так среди чужих машин, медленно, не в силах перестать смотреть, и тогда вся Европа стояла в снегу и в инее, мёртвая и чистая, с пустыми баками, и Андрей смотрел на неё глазами человека, который когда-то отдал бы за один такой «Хорьх» полжизни. Теперь он смотрел на дорогу и не видел марок. Зимой те машины умерли сами, от холода и пустых баков, и были похожи на замёрзшее стадо. Эти были убиты, вчера, на ходу, и ещё не остыли, и в том, как они дымились, было что-то, от чего хотелось отвести глаза и нельзя было отвести.
Стёпка вышел из кабины и встал рядом, и долго молчал, а потом сказал не то, что Колька ждал услышать:
— Лошадей жалко, Батя.
— Жалко, — сказал Колька.
— А немцев не жалко. — Стёпка подумал. — Я ждал, что будет радостно. А не радостно. Просто так. Это потому, что я старый стал?
Колька посмотрел на него, на длинного, лопоухого, обгоревшего за июнь до черноты, с ключом на шее, и вспомнил тот вечер у костра под Сталинградом, когда он отдал свой хлеб пленному мальчишке в женских варежках, и Стёпка спросил, не потому ли это, что он старый.
— Потому, — сказал он.
Немцы вышли на стоянку роты на рассвете двадцать восьмого.
Стоянка была на лесной поляне в трёх верстах от дороги, которую держали танки, и считалась тылом, потому что кольцо замкнули ещё вчера утром и все знали, что немцы в Бобруйске и выхода у них нет. Не знали об этом только сами немцы. Их было много, сотни, остатки чего-то, что ещё неделю назад было дивизией, с самоходкой, с повозками раненых, и они шли лесом на северо-запад всю ночь так, как идут люди, которым больше нечего терять, и поляна с грузовиками оказалась у них на пути.
Первым их услышал Равиль, который стоял в дозоре на просеке. Он прилетел на своём «харлее» без фары, со светом бледного рассвета в глазах, и сказал, что идут, много, с железом, минут десять, и сказал это не Кольке, как сказал бы год назад, а Синицыну.
Колька стоял рядом и вспоминал Горки. Деревню у развилки, мороз под двадцать, сорок человек в разноцветных валенках и Бельского без очков, который посмотрел на него и сказал: «Вы знаете, что делать. Я не знаю. Командуйте». С тех пор прошло два с половиной года, и Колька понял, что ждёт от Синицына тех же слов, и понял, что их не будет, и сам удивился, как обрадовался.
Синицын посмотрел на поляну, на просеку, на машины и на людей, которые уже выскакивали из кабин с винтовками, и начал говорить негромко, своим обычным голосом стекольщика с ГАЗа, который объясняет ученику, куда вставлять стекло, и от этого голоса люди перестали бегать и стали делать. Бочки с горючим скатить с кузовов и откатить в лощину за поляной, все, до одной. Машины поставить подковой по краю поляны, моторами к просеке, борт к борту, чтобы за каждой можно было лечь, как за бруствер. Захара в середину, напротив просеки, потому что у Захара пулемёт. Равиля с мотоциклами на правый край, в овражек. Стёпку к пулемёту. Сидоренко и Сазонова на левый, с гранатами.
И только потом он посмотрел на Кольку, не спрашивая, а просто посмотрел, как смотрят на человека, который может сказать что-то полезное, а может и промолчать.
— Фары, — сказал Колька. — Как из просеки покажутся, все фары разом. Им в глаза, из темноты. Они не будут знать, сколько нас.
Синицын подумал секунду, и Колька видел, что он думает не о том, прав ли Бирюков, а о том, когда именно.
— По моей ракете, — сказал он шофёрам. — Не раньше. И не позже.
Немцы вышли из просеки толпой, не цепью, вперемешку с повозками, и впереди толпы