ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Совершенно верно, — улыбнулась Лиза.
Обычное жалованье снарядчиков, слесарей, Матвея и Степана оплачивал двор Голутвина. На Лизу легли только дополнительные расходы. Я сложил все суммы:
— Сорок один рубль сорок пять копеек.
Лиза удивлённо посмотрела на меня:
— Вы всё помните, Иван Тимофеевич?
— Каждый вечер вы рассказывали, сколько потратили. Я обещал вернуть долг и не собирался забывать ни об одной копейке.
Я достал кошелёк, отсчитал всю сумму и положил деньги перед ней.
— Лизавета Афанасьевна, это ваше.
Лиза посмотрела на монеты, затем на меня:
— После Красного Села, Иван Тимофеевич.
— Нет, — возразил я. — Долг я в лагерь не повезу. Ваши деньги стояли за партией, когда у нас не было ничего, кроме моего обещания. Теперь есть чем их вернуть.
— Но ведь это ваша первая плата от Ушакова, — заметила Лиза.
— Моя, — ответил я. — Поэтому я и могу ею распорядиться.
Она некоторое время смотрела на деньги, потом пересчитала рубли, отдельно отложила медяки и проверила все сорок пять копеек.
— Всё до копейки, Иван Тимофеевич! — произнесла Лиза и скромно улыбнулась.
— Иначе я бы не смог уехать спокойно, — улыбнулся я.
— Тогда возвращайтесь из Красного Села с хорошими новостями, — пожелала она.
— А вот за помощь я вам ещё не отблагодарил.
— Вернётесь из Красного Села — тогда и поговорим, — улыбнулась она.
Лиза бережно убрала деньги.
Мне же оставалось закончить сборы. Завтра утром мы должны были выйти из Тулы.
В субботу, двадцать второго июля, я приехал во двор Голутвина ещё до рассвета. Подводы уже стояли возле ворот, а работники заканчивали укладку. Сто ружей, обёрнутых рогожами, разместили связками, переложив соломой, чтобы железо не тёрлось в дороге. Десять патронных ящиков грузили отдельно. Каждый ставили на подкладки и закрепляли верёвками, оставляя метку с номером на виду.
Влас ходил вдоль подвод с ведомостью. Когда последний ящик занял место, он проверил крепления и подошёл ко мне:
— Все десять погрузили, Иван Тимофеевич. Номера по книге сходятся. Ящики не вскрывали после пятничной проверки.
— А ружья? — спросил я.
— Степан со своими осмотрел, — доложил Влас. — Сто штук, штыки и принадлежность по описи.
Я обошёл обоз. На каждой подводе возчики приготовили запасные верёвки, а рогожи уложили так, чтобы в случае дождя вода не попадала прямо на оружие. До Серпухова предстояло добираться обычной дорогой, и за три дня груз успеет натрястись. Поэтому я попросил ещё раз подтянуть крепления на передней подводе, где одна связка слегка выступала за край настила.
Влас подал дорожную опись. Первой строкой я вписал: на ночлегах ящики с подвод снимать и ставить в избу или под навес, где не держат лошадей; при ящиках на ночь один человек. Без лошадей обоз до Серпухова не дойдёт, но ночевать патронам у коновязи больше не придётся.
Аверкиев ожидал возле конторы. Штабс-ротмистр отправлялся вместе с нами и уже приготовил дорожные бумаги. В его книге оставались записи о постое батареи, показания Демьяна, результаты осмотра сарая и заключение после испытания патронов возле коновязи. Отдельно лежали ведомости отстрела и сопроводительная бумага с правилом хранения.
— Оружие и патроны сверили? — спросил он.
— Всё по описи, ваше благородие, — доложил я. — Влас закончил укладку.
— Хорошо, — кивнул Аверкиев. — До Серпухова главное ничего не растерять, а там уже на железную дорогу передадим.
Я достал из папки лист, который накануне разлиновала Наталья Гавриловна: два столбца — «Рота Курбатова» и «Рота Карле», строки по неделям, графы «трещины», «отсырело», «осечки».
— В лагере попрошу ротного поставить ящики обеих рот под один навес и через неделю вскрыть по пачке, — предложил я. — Записывать бы вам, ваше благородие. С вашей записью спорить не станут.
Аверкиев прочитал заголовки и убрал лист в папку, к постойному билету:
— Ротного уговаривать будете вы. Я же поддержу.
Я согласился и направился к воротам, где собрались работники. Пришли Никанор, Степан, Матвей и несколько человек из артели Шаброва. Сенька тоже находился здесь, хотя в обоз его не брали. Он помогал возчикам и теперь стоял возле первой лошади в своих новых сапогах.
Из дома вышел Голутвин. За ним шли Лиза и Наталья Гавриловна. Купец остановился у передней подводы и ладонью прижал край рогожи, выбившийся из-под верёвки.
— Помнишь, Иван Тимофеевич, как в июне первую сотню принимали? Ни одного ружья подгонять не пришлось, ни одной осечки за весь отстрел.
— Помню, Афанасий Петрович, — ответил я.
— А с патронами, гляди, сколько хлопот вышло. Ты уедешь, а мастерская останется. Как дальше работать будем?
— Пусть все новые партии делают так же, как эту, — ответил я, кивнув на ящики. — И готовые патроны уберите подальше от конюшни. Мы теперь знаем, что там с ними делается.
— Слышал, Никанор? — Голутвин обернулся к мастеру. — И батальонную партию делайте тем же порядком.
— Слышал, Афанасий Петрович, — ответил Никанор. — Сегодня сам пройду по мастерской, покажу людям, как мы эту партию делали. И под готовые ящики место подберу.
— Вот и смотри, — одобрил купец. — Мне второй раз десять тысяч патронов переделывать не хочется.
Никанор кивнул и отошёл к возчикам. Лиза подошла ко мне. В руках она держала мою счётную линейку.
— Думала, вернуть вам перед дорогой, Иван Тимофеевич, — сказала она. — А потом решила, что лучше уж дождусь, пока вы сами за ней придёте.
— Оставьте у себя, Елизавета Афанасьевна, — ответил я. — Только запятую не забывайте.
— После ста пудов угля такое трудно забыть, — улыбнулась Лиза.
Она убрала линейку в футляр, но к отцу не отошла.
— Вы дайте знать, как доберётесь, — попросила она. — Хоть два слова.
— Напишу, — пообещал я. — А за линейкой сам приду.
— Буду ждать, Иван Тимофеевич, — сказала Лиза и только тогда вернулась к отцу.
Голутвин дождался, пока она встанет рядом, и посмотрел на меня.
— А тебе вот что скажу, Иван Тимофеевич. В Красном Селе сам решай, какие патроны годятся. Что забракуешь, в дело не пускай.
— Даже если часть придётся оставить в лагере? — переспросил я.
— Стало быть, оставишь, — ответил Голутвин. — Из Петербурга спросят — я за твоё решение отвечу.
— Понял, Афанасий Петрович, — ответил я. — Если придётся браковать, сам покажу Аверкиеву почему. Чтобы вам потом не с чужих слов отвечать.
Я пошёл к передней подводе. От июньского отстрела прошло ровно двадцать восемь дней. В Красном Селе наша рота и рота Карле встанут в одном лагере, под одним дождём. Бумажный патрон роте придётся беречь от сырости. Наш выдержал у коновязи трое