ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
Капитон Гаврилович некоторое время разглядывал получившиеся ряды:
— Вот оно что. Значит, у этих двоих надо смотреть.
— Смотреть надо, — согласился я. — Только пока неизвестно, почему именно их корпуса лопнули.
— Разберусь, отчего, — пообещал Ушаков. — И печи посмотрю, и лист, и как греют. Не первый год люди работают, раньше за ними такого не замечал.
— Теперь хотя бы знаем до ярмарки, — заметил Савва, возвращая последний корпус на стол.
— Вот именно, — подхватил Ушаков. — Раньше мужик осенью привозил, а теперь я сам вижу, где нехорошо. И новые десять выдержали. Что скажешь, Иван Тимофеевич?
— Для первой пробы результат хороший, — ответил я. — Теперь нужно проверить порядок на настоящей партии.
Ушаков выслушал, затем достал кошелёк:
— Сотню целковых — за науку. И квиты.
Я посмотрел на кошелёк, но не потянулся за деньгами. Сотня была хорошей платой за совет, однако предложенный мной порядок мог избавить фабрику от постоянных убытков. Продавать его за разовое вознаграждение я не собирался:
— За подсказку сотня — цена честная, Капитон Гаврилович. Только я предлагаю вам не подсказку, а постоянный порядок работы.
Ушаков положил кошелёк на стол:
— Ну, рассказывай.
— Сначала установим меру нагрева, чтобы мастера не полагались на один глаз. Затем введём проверку каждой партии: один корпус будем выдерживать возле навозной кучи шесть суток. Если появится трещина, партию отправим на повторную обработку. После возвращения из Красного Села я лично приму первую тысячу самоваров, проверю работу мастеров и сам порядок приёмки. А дальше буду приезжать на проверку партий и сверять их с книгой выпуска.
Ушаков внимательно выслушал, потом глянул на кошелёк.
— И сколько ты за это хочешь?
— Сто рублей за первую тысячу: пятьдесят сейчас, остальные после приёмки, — я заранее прикинул стоимость. — Затем по копейке с каждого самовара из принятой партии. Срок — полтора года. И право проверять книгу выпуска, чтобы мы оба знали количество принятых изделий.
— С каждой штуки много выйдет. Дам полкопейки, — предложил Ушаков.
— Копейка, Капитон Гаврилович, — спокойно я заметил. — Я отвечаю за то, чтобы порядок работал, а не просто оставляю вам совет.
Ушаков помолчал, посмотрел на Савву, затем протянул мне руку:
— Ладно. Копейка так копейка. Полтора года. Слово даю.
Я пожал ему руку.
— Афанасий Петрович, будете свидетелем? — обратился я к Голутвину.
— Буду, — ответил тот. Затем посмотрел на меня: — Иван Тимофеевич, ты уже знаешь Капитона Гавриловича. Он человек слова. Если обещал, исполнит.
Ушаков усмехнулся:
— Вот и хорошо, что у меня такие поручители.
Что ж, мы получили хороший урок с конюшнями. Теперь и к самоварам его применим. Дальше порядок, проверки и ответственность за результат оставались за мной.
И всё же оставался вопрос с Голутвиным. Я повернулся к хозяину двора, который до сих пор следил за разговором, не вмешиваясь:
— Афанасий Петрович, я у вас на жалованье. Хотел бы получить согласие на отдельную работу для Ушакова. По воскресеньям и после возвращения из Красного Села, материал его, ваши мастерские занимать не буду.
Голутвин посмотрел на лист, затем на Капитона Гавриловича:
— Самовары — не ружья. Бери, Иван Тимофеевич. Только чтобы наша работа из-за них не стояла.
— Не будет, — убежденно ответил я.
— Вот и договорились, — заключил Голутвин.
Купец не стал спорить, что за эту работу мне заплатит другой хозяин.
Наталья Гавриловна принялась составлять условие. Она перенесла суммы, сроки, порядок проверки и право приёмки на отдельный лист.
Ушаков прочитал лист до конца. Когда дошёл до места, оставленного для подписей, поднял на меня глаза.
— Иван Тимофеевич, сколько вам полных лет?
— Восемнадцать, Капитон Гаврилович, — ответил я.
— А опекун у вас кто? — спросил Ушаков.
— Бабушка, Пелагея Ивановна. После смерти отца сиротский суд ей нас с Дуней поручил.
Ушаков положил лист на стол.
— Как мастеру я вам доверяю, Иван Тимофеевич. А условие у нас на полтора года. Пусть Пелагея Ивановна даст согласие, и запишем его здесь же. Хочу, чтобы всё было по закону.
— Указ о назначении опеки у неё сохранился? — спросила Наталья Гавриловна.
— У неё, — ответил я. — Сейчас пошлю за ней.
Я отправил Сеньку за бабушкой и попросил передать, чтобы она захватила указ. Пока его ждали, Наталья Гавриловна приготовила второй экземпляр, а Аверкиев согласился быть свидетелем при подписании.
Пелагея Ивановна приехала в праздничном платке. Сенька помог ей подняться на крыльцо. В конторе бабушка достала из-за пазухи свёрток и подала мне. В тряпице лежал сложенный вчетверо указ сиротского суда.
— Вот, Ваня. Берегла, как велели, — сказала бабушка. — Что случилось?
— С Капитоном Гавриловичем условились насчёт самоваров, — объяснил я. — Я налажу у него работу и буду проверять партии. С твоего согласия подпишем.
Наталья Гавриловна сверила имена в указе и прочитала бабушке условие от начала до конца. Пелагея Ивановна выслушала её и повернулась к Ушакову.
— А первые пятьдесят вы ему не в долг даёте? — спросила бабушка.
— В счёт платы, Пелагея Ивановна, — ответил Ушаков. — За работу, о которой уговорились.
Бабушка ещё раз посмотрела на меня и подвинула лист Наталье Гавриловне.
— Тогда пиши, что я согласна. И распишись за меня, милая.
Наталья Гавриловна внесла согласие в оба экземпляра и расписалась по просьбе бабушки. Пелагея Ивановна поставила рядом крест. Следом расписались мы с Ушаковым, а Аверкиев подписался как свидетель.
Капитон Гаврилович взял свой экземпляр и протянул мне руку.
— Ну, Иван Тимофеевич, теперь договорились.
Я пожал ему руку.
— Капитона Гавриловича я давно знаю, — усмехнулся Голутвин. — Если обещал, исполнит.
— Потому и согласился, Афанасий Петрович, — ответил я.
Ушаков открыл кошелёк и отсчитал пятьдесят рублей.
— Вот первая плата, Иван Тимофеевич. Остальные пятьдесят — после приёмки первой тысячи.
Савве я отдельно отсчитал пять рублей за его подсказку о конюшне.
— Невелика мудрость, — проворчал Савва.
— Зато вовремя сказанная, Савва Лукьянович, — ответил я. Сама подсказка и впрямь невелика. Пять рублей я отдал за то, что Савва сказал прямо, что заметил. Хотелось, чтобы и в следующий раз он подошёл ко мне и сказал как есть, даже если я с ним не соглашусь.
Позже я заглянул в конторку. Лиза была там одна, разбирала оставшиеся расходы.
— За уголь набралось семь рублей двадцать копеек, верно? — спросил я.
— Верно, — подтвердила Лиза.
— Шесть рублей за свинец для ванны, восемь — за Саввину плавку и прокат? — продолжил я.
— Да, всё так.
— Девять рублей соседкам за укладку, рубль Сеньке за доставку угля. Пять рублей сорок копеек артели Шаброва, три двадцать пять за картузную