Коновал - Виктор Гросов

Сухой умел выполнять грязные поручения Бельского. Это уже давал некоторый плюс прежнему хозяину тела, однако такой дорогой я идти не хотел. Умение тихо ломать людям ребра в темных сараях вряд ли стоило превращать в главный талант.

Может, лошади?

Сколько их было у государя, я даже примерно не представлял. Сотни? Тысячи, если считать по разным дворам, табунам, походным запасам и молодняку? Армии тоже нужны кони, обозам нужны кони, гонцам, воеводам, государевой свите.

Мне даже самому стало интереснее. Лечить лошадь я умею. Следующий уровень — устроить работу так, чтобы десяток коновалов умел в «диагностику». Потом научить еще десяток. Наладить хотя бы простейший учет: от какого жеребца крепкий молодняк, у какой кобылы раз за разом проблемы, где чаще портят ноги, в каком дворе за зиму теряют больше коней. Местные знают огромное количество полезного, только знания сидят в головах отдельных стариков. Терех умрет — половину своего опыта унесет с собой, если не успеет передать мальчишкам.

Я вспомнил Федьку.

Передал.

Служилый, который вел меня, оглянулся:

— Чего отстал?

— Иду.

Пришлось прибавить шаг.

Если заниматься этим всерьез, одного меня не хватит. Нужны ученики. Потом человек, который умеет писать и считать. Потом несколько дворов, где мои порядки соблюдают постоянно, а не три дня после царского приезда. Значит, рано или поздно появятся люди под моей рукой.

Но все равно, для воплощения всего этого нужна власть. Боярство.

Мы прошли через внутренний двор. Возле входа в покои царевича стояло четверо вместо прежних двух. Один узнал меня и ничего не спросил, второй все равно проверил у провожатого, действительно ли Иван Иванович посылал за Сухим.

Пока ждали, я вдруг подумал, что самым коротким путем наверх может оказаться вовсе не Государь, а царевич. Иван Иванович меня знает. Я помог ему тогда. Елена Ивановна тоже помнит Сухого. Если будущий царь станет считать меня своим человеком, все изменится гораздо быстрее.

Вот только пока я оставался человеком Бельского.

И тут уже начиналось интересное. Богдан Яковлевич вряд ли обрадуется, если его служилый внезапно решит сменить хозяина. Да и царевичу еще надо внушить свою полезность.

Провожатый переговорил с человеком у двери, затем вернулся ко мне.

— Подожди здесь.

Я остался в сенях. Из комнаты царевича доносились голоса, разобрать слова не получалось. Один раз заговорил сам Иван Иванович, и по тону стало понятно: разговор внутри идет совсем не мирный.

Через несколько минут дверь открылась. Мимо меня прошел человек Зюзина, которого я видел ночью. Лицо у него было явно недовольное.

Служилый выглянул наружу:

— Сухой, входи.

Я переступил порог.

Иван Иванович стоял возле стола. Перед ним лежало что-то небольшое, прикрытое куском полотна. Царевич поднял голову и посмотрел на меня.

За последние дни я видел его злым, больным, упрямым и уставшим.

Так он на меня еще не смотрел.

Иван Иванович смотрел на меня исподлобья. За последние дни я успел увидеть его злым, измученным, упрямым, даже растерянным, а такого выражения еще не встречал. Он стоял у стола, опираясь ладонью о край, и осторожно переминался с ноги на ногу. Я поклонился и остался у двери.

— Подойди, Сухой. Федька к мерину так и не пришел.

— Знаю. Терех сказал.

— До караула ему было ближе, чем до тебя. Да и до конюшни тоже. А он пришел к твоей двери. Зачем?

Вот так, значит, с главного начал. Я хотел ответить «не знаю», и осекся. Иван хотел понять, что могло заставить мальчишку, истекая кровью, тащиться через двор именно ко мне.

— Я все время об этом думаю, — сказал я. — Тереха он давно знал. Если бы дело было в лошади или какой драке с конюшенными, скорее побежал бы к нему. Ко мне…

Я пожал плечами нахмурившись. Иван сел, положив руки на колени.

— Почему именно тебе? — задумчиво протянул он, уставившись в пол.

— Кто ж его знает. Он последние дни за мной хвостом ходил. Внимал…

Я поморщился.

— Если его уже ударили, а он все равно шел, значит, куда-то очень хотел дойти, это похоже на правду. Почему выбрал меня — может, испугался идти к караулу. Может…

— Почему караула испугался?

— Откуда мне знать? Я вслух перебираю. Может, никого он не боялся. Может, просто знал, где сплю.

Царевич некоторое время молчал. Потом спросил:

— Когда мне дали то питье, ты говорил, что не знаешь, яд это или лекарство.

— И сейчас так сказал бы. Тебе после него стало хуже — это видел. Что было в чаше мне неизвестно.

— Помощник лекаря мог знать.

— Мог.

— Потом его нашли мертвым.

Я покосился на Ивана. Какой-то мозговой штурм.

Несколько дней назад так расспрашивал его отец. Иван Васильевич у постели сына интересовался не только мазями и снадобьями, а тем, кто принес питье, кто передал, кто рядом был, кто видел помощника?

Сын спрашивал почти о том же.

— Получается так, — сказал Иван. — Мне дают питье, после которого я едва выжил. Помощника потом находят удавленным. Теперь режут Федьку, а он перед смертью идет к тебе. Я хочу понять, это три разных дела или одно и то же.

— Я бы тоже хотел понять. Пока связать их нечем.

— Совсем?

— Помощник мог знать, что-то, да. Федька мог что-то тоже знать. Между этими двумя «мог» пропасть.

Иван нахмурился.

— Отец как-то сказал: когда помирает человек, сперва узнай, кому он мешал.

Вполне в духе Ивана Васильевича.

— Для государя, наверное, разумно так рассуждать. Я устроен чуть иначе. Если три лошади в одном стойле слегли, то первым делом полезу в кормушку. И только потом стану разбираться, кто там напортачил.

— А здесь куда полез бы?

Я почесал лоб.

— Сперва понял бы, что вообще связывало Федьку с помощником. Я их вместе ни разу не видел. Потом попробовал бы выяснить, зачем Федька шел ко мне. Только это уже работа Зюзина и людей Евфимия. Я-то как могу помочь?

Я запнулся. Перед глазами снова появился Федька у порога, мокрые волосы, грязь на щеке.

Иван заметил паузу.

— Он за тобой правда все время ходил?

— Последние дни — постоянно. Терех ругался,