Коновал - Виктор Гросов

Старший выслушал и ушел. Через полчаса появился другой человек и спросил почти то же самое, только начал с конца: кто принес еду, во сколько я лег, выходил ли потом. По всему выходило, что рассказы собирают порознь и сверяют. Вполне разумный способ. Особенно с учетом того, что в этом веке половина следствия держалась на свидетельских показаниях.

К рассвету выяснилось, что после вечери меня действительно видели здесь. Федьку возле моей комнаты раньше никто не замечал, а до мерина он так и не дошел. Двое у двери при этом остались: Иван Иванович велел ждать его слова, и люди Зюзина исполняли приказ.

За окном понемногу светлело. По коридору ходили люди, несколько раз кого-то приводили на расспрос, доносились сердитые голоса. Один конюх долго доказывал, что проспал всю ночь и свидетелем тому половина клети. Мне принесли хлеб и теплую похлебку. Я съел пару ложек, посмотрел на корку хлеба и вспомнил еще одну совершенно ненужную сейчас вещь.

Федька собирал такие корки после еды и таскал молодой кобылке. Позавчера я поймал его возле стойла, когда он уже совал ей второй кусок. Мальчишка приготовился получать нагоняй, а вместо этого пришлось объяснять, почему нельзя лошади пихать все подряд. Федька выслушал и спросил:

— А что можно?

Хороший был мальчишка. Ему мало было услышать запрет, хотел знать, как правильно.

Я доел похлебку. Ел через силу.

Еще вчера собственное положение казалось мне вполне удачным. После поруба особенно. Я остался жив, ходил своими ногами, Бельский считал Сухого полезным, царевич помнил, кто вытаскивал его после той дряни, а Государь хотя бы выслушивал мои слова. В конюшне постепенно проникались уважением ко мне. Для попаданца, начавшего новую жизнь с царского посоха и тюремной ямы, все складывалось прилично.

Достаточно было посмотреть на двух вооруженных мужиков у двери, чтобы оценить успех по-новому.

Я сейчас не мог сходить к Тереху. Не мог узнать, куда отнесли Федьку. Если бы из конюшни прибежали за мной из-за больной лошади, караульный сперва отправил бы человека к Зюзину. Мое ремесло, знания и вся накопленная польза заканчивались у этого косяка, потому что царевич одним приказом велел оставить меня здесь.

Федькина жизнь держалась на еще меньшем. Терех кормил его, учил, ругал, иногда прикрывал от гнева других. При конюшне у мальчишки имелась работа, койка и перспектива через несколько лет стать настоящим помощником коновала. Но что-то случилось, из-за чего его убили.

Я вспомнил его лицо на пороге. Федька добрался до моей двери, хотя уже едва держался. Он успел выговорить только мое прозвище. Теперь другие люди решали, что означало это слово, а сам мальчишка лежал где-то у монастырских.

Самое неприятное заключалось в том, что я от него ушел совсем недалеко.

Бельский знает меня и пока держит при себе. Хорошо. Царевич обязан жизнью, Елена Ивановна тоже помнит, кто влез между ней и посохом. Государь позволил заниматься конями. Высоких знакомых для одного коновала набралось неожиданно много, только ни один из этих людей не был моим.

У Бельского свои дела и свои люди. Иван Иванович сегодня верит мне, а завтра может решить иначе. Елена Ивановна способна попросить за меня, Государь может одним словом перечеркнуть любую просьбу. Я жил за счет их расположения и все чаще забывал, насколько быстро такое расположение меняется.

Как это изменить?

Собственный двор? Нет. Земля? Нет. Люди, которые едят мой хлеб и потому пойдут за мной? Тоже нет. Даже нож, которым я вчера работал возле лошадей, сейчас лежал у людей Зюзина.

Я усмехнулся про себя. В моем веке вопрос личной безопасности решался замком на двери, полицией. Да хотя бы пониманием, куда бежать, если кто-то решил тебя прирезать. А в этом веке дверь вообще не помогала, для кого-то это вовсе не преграда.

С этим надо что-то делать.

Прятаться в конюшне и надеяться, что большие люди забудут про Сухого, уже поздно. Меня видел Царь, знает наследник, Бельский следит за каждым шагом. Да и Федька, похоже, получил ножом из-за меня. Иначе не шел бы ко мне и не звал бы меня. Не верю я, что его смерть не связана со мной.

Уйти в угол и стать незаметным после всего случившегося не получится.

Значит, оставался другой путь.

Я начал считать, что у человека моего положения вообще может быть своим. Дом. Люди. Земля или иной доход, который позволяет этих людей кормить. Чин, из-за которого тебя слушают. Служба, где отвечаешь за дело сам, а не числишься. Все это находилось выше моего нынешнего места, причем насколько выше, я пока представлял смутно.

Боярином человека вроде меня за пару удачных лечений, разумеется, никто не сделает. Тут даже знание будущего не поможет. Я впервые подумал о боярстве не как о красивом старом слове из учебника. В этом мире оно означало вполне понятную вещь, согласно которой у тебя было максимум прав, если не считать князей и царский род.

В любом случае, до боярина мне было далеко.

Под утро караульные сменились. Новый служилый вошел, оглядел комнату и спросил у прежнего:

— Этот?

— Этот.

Мужчины поменялись местами, старый ушел завтракать. Новый сел у двери, положив рядом оружие, и больше мной не интересовался.

Я лег поверх покрывала. Я лежал и слушал шаги в коридоре, при этом раз за разом возвращался к одному и тому же. Федька. Перед смертью он искал именно меня.

От этой мысли я всякий раз упирался в Ивана Ивановича.

Ладно бы речь шла только о посохе. Я оказался рядом, полез между Государем и Еленой Ивановной, сбил второй удар, царевич отделался раной. Такое еще можно списать на случай. Потом Иван начал сдавать уже совсем по другой причине: старая хворь, живое серебро, лекарские мази, неизвестное питье. И снова рядом оказался я, коновал, которому хватило ума хотя бы перестать пихать в больного яд.

Я знал его прежнюю судьбу. Он умер, наследником стал Федор. Дальше всплывал Годунов, потом смерть Федора, какая-то каша с самозванцами, поляками, Москвой и Смутой. Я помнил одно — Иван Иванович в моей истории до трона не дожил.

Здешний Иван жив, ехал верхом, интересовался Псковом, спорил с отцом, сердился. Его уже хоронили в моей памяти, а здесь он оказался вполне живым человеком со скверным характером и больными деснами.

И рядом была Елена Ивановна.

На дороге она осторожно слезала с коня, Аксинья все время держалась поблизости и