Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Только короля я не видел. Где находились ещё не разбитые прусские части, я тоже не знал. А рассказать, откуда взялась моя уверенность, я не мог.
— Ясно, Владислав Мартынович, — сказал я.
— Выполняйте, — бросил он.
Я повернулся и пошёл обратно, прямой, как струна. Злость никуда не делась, теперь к ней добавилось унижение. Вот нас заметил генерал, а вот капитан отчитывает меня, как нашкодившего гимназиста. Он, конечно, по-своему прав. Но и я прав тоже.
Григорий ждал у кустов. За ним сидели охотники, чумазые, грязные, потные. Кто-то улыбался, Трифон вытряхивал землю из ботинка, Федот протирал замок своего оружия промасленной тряпочкой. Сенька смотрел вслед уходящей коннице.
— Дальше идём, вашбродь? — спросил капрал.
Я вспомнил оставленного внизу Макара. Косого с повисшей рукой. Подпоручика Зауэра, которому пуля вошла в бок.
— Нет. Возвращаемся к роте. Приказ капитана.
Григорий кивнул и начал поднимать людей. Никто не спорил, не требовал продолжать погоню. Я дождался, когда встанет последний, и пошёл вместе с ними.
Глава 26
Потом были построение и перекличка. Григорий называл имена, люди отзывались, а я, всё ещё злой после разговора с ротным, считал. Тринадцать со мной. Это из первоначальных двух десятков. Трое в лазарете, двое в Познани, двое остались там, в овраге.
За убитыми отправились уже в сумерках. Взяли людей из роты, носилки, фонарь. Склон в темноте изменился до неузнаваемости. Срезанные ветки, разбитые ящики, брошенные ружья. Тела. Из темноты звали на помощь, то по-русски, то по-немецки.
Двоих живых отнесли к дороге, где собирали раненых, за убитыми вернулись ещё раз. Макар нашёлся там же, где мы его и оставили, вот только ни сапог, ни фузеи при нём уже не было. Хотелось найти того, кто это сделал, и свернуть ему шею, вот только искать уже некого.
Григорий накрыл Макара подобранной чужой епанчой, второго мертвеца нашли у промоины, утащили к полку. Обоих похоронили наутро. Я смотрел, как падает земля в общую могилу, стараясь запомнить место. Сколько их уже, этих мест…
Косой нашёлся в лазарете возле телеги, Филимон отдыхал под навесом, Алексея увели к лекарям другого полка, и за ним пришлось посылать. Филимону вынули осколок из ноги, та распухла, но лекарь обещал, что ходить будет. Алексей жаловался, что его уже второй раз за год продырявили, а жалованья не прибавляется. Шутил и скалился, значит, жить будет.
Андрею Косому руку оставили, туго перевязали и уложили поперёк груди. Пальцев он не чувствовал.
— Штуцер мой у кого, вашбродь? — тихо спросил он, когда я присел рядом.
— У Сеньки. Вычистил уже, — ответил я.
— Пусть замок лишний раз не ковыряет, — буркнул Косой. — Пружина там…
— Сам ему объяснишь. Отправлю, придёт вечером, — сказал я.
Он кивнул и замолчал. Я посидел ещё немного, потом пошёл искать Зауэра.
Подпоручик был жив, открыл глаза на мой голос, но фельдшер велел отойти и не беспокоить раненого. Ранение тяжёлое, ничего определённого лекари сказать не могли.
К вечеру от меня потребовали рапорт. Для генерала, которому приглянулись мои охотники. Я сел писать и обнаружил, что путаюсь в последовательности событий. Три приступа отбили или четыре, сколько неприятеля положили… Всё перемешалось в голове, так что пришлось звать Григория и Платона.
Клеркер пришёл сам, с бумагой и чернилами, и сразу же отобрал у меня исписанный лист.
— Время не сходится, Василий Петрович, — сказал он, пробежав мою писанину взглядом.
— Часов у меня не имеется, — проворчал я.
— Ну и не указывайте тогда время, — пожал он плечами.
Полезный совет.
Мы записали то, в чём были уверены. Как прикрывали проход по распоряжению Донцова, пропускали своих, потом отошли к батальону, когда нас чуть не обошли пруссаки. Как Григорий самостоятельно вывел часть команды, как нас прикрыли апшеронцы. Всё по порядку, как было.
Отдельно вписал Иваныча и Никифора, доставивших боеприпасы. Перечитал и оставил как есть, с меня не убудет.
Ротный писарь переписал начисто, мой рапорт отправился наверх через Далевского, Рамзая и Мейендорфа. Затем полковой адъютант передал его выше. Вечером пришло ещё указание, требовалось подробно описать обучение команды.
Видимо, прочитали, а не засунули под сукно.
Следующие дни прошли в суматохе, армия крутилась поблизости от Франкфурта, там же, где и стояла. Преследования не случилось.
Мы искали людей, собирали оружие, чинили одежду. Я каждый раз напрягался, услышав знакомые имена и фамилии. Зауэр остался жив, Косой начал чувствовать пальцы, Филимон уже пытался вставать. Я ругался и велел ему лежать и слушаться фельдшеров.
На пятый день после баталии меня вызвал фон Беренс. Перед ним лежал ворох листов, сам аудитор смотрел на них устало и печально. Я поздоровался, он рассеянно кивнул.
— Из Познани? — спросил я.
— От Лужина, — сказал аудитор. — С оказией дошло. Садитесь, Гусев.
Сесть мы всегда успеем, но я всё же опустился на трехногий табурет. Фон Беренс посмотрел на меня поверх бумаг.
— Капитана Миронова убил Колесников. И Симоненко тоже, — сказал он.
Я ждал этих слов. Но никакого удовлетворения от собственной догадливости не почувствовал.
— Доказали? — спросил я.
— Установили. Он и показания подписал. Тетрадь в его сундуке помните? Там он записывал, сколько получил от Краузе, без имён, только суммы, для себя. С записями Краузе сопоставили, суммы сошлись, — сказал он. — А в числе изъятых у Краузе бумаг оказались записи Миронова, которых вдова после его смерти недосчиталась.
— Колесников принёс?
— Именно. Краузе уверял, что купил бумаги. Но получил-то он их уже после смерти капитана. Шульц рассказал, каким образом, — грустно улыбнулся аудитор.
Миронов начал копать недостачи, а добрался до передачи сведений неприятелю. Колесников уже брал деньги у шпионов, и прекрасно понимал, что ниточки тянутся и к нему тоже. Вот он их и обрезал. В суматохе после Цорндорфа позвал капитана за обоз, будто бы для разговора. Капитан своему подпоручику доверял. Там их ждал Шульц.
— Шульц отвлёк, Колесников зарезал, — сухо произнёс фон Беренс. — Бумаги забрали, думали, спишут на неприятеля или мародёров.
Я вспомнил вдову капитана. А потом вспомнил Колесникова и его приглашение выпить с ним чаю.
— А с фельдъегерем что? — спросил я.
— О поездке Колесников узнал загодя, когда дежурство по штабу сдавал. Шульцу сообщил, потом ночью сам