Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Камешек повис над картой — Лушка подняла нитку. Потом ее губы шевельнулись, и я услышал шепот. Такой тихий, что слов было не разобрать. Чем-то похожий на молитву, только обращенную не к небу, а к чему-то здесь, на грешной земле.

Лушка звала — и на ее зов, похоже, откликнулись. Свеча едва заметно дрогнула, и камешек качнулся — совсем чуть-чуть, будто нехотя — потом потянулся в сторону.

И снова повис на нитке.

— Не выходит. — Лушка открыла глаза. — Далеко очень, не достать.

Она побледнела — под веснушками стало заметно, что кожа сделалась почти прозрачная. На лбу выступила испарина, хоть в комнате было и не жарко, а к виску прилипла потемневшая рыжая прядь. Странное колдовство оказалось не из простых — когда Лушка опустила руку и положила камешек на карту, пальцы ее подрагивали.

От усталости — а может, и от злости. Она не смотрела ни на меня, ни на Полоцкого, но зубы стиснула так, что еще немного — и заскрипят. Не привыкла, видимо, что сил не хватает.

— Попробуй еще раз, Лукерья Павловна, — тихо сказал я. — Сможешь?

Лушка подняла глаза. Зыркнула — не зло, но как бы не пострашнее, чем матерый волколак.

Отвечать она не стала. Сразу взяла со стола свою штуковину, закрыла глаза, нахмурилась — и снова зашептала. Только на этот раз совсем по-другому. Тверже, звонче. Вколачивала слова, как гвозди, и теперь не просила ответа, а требовала.

Камешек снова пошел по кругу. Медленно, тяжело — как через воду. Нитка натянулась, и пальцы Лушки едва заметно дрогнули под невидимой тяжестью. Я заметил, как бьется жилка у нее на шее, и понял вдруг, что вижу перед собой не обычную девчонку с хорошеньким личиком, а ту, кто способен совладать с силой.

Которая раз за разом упрямо билась в стену — и в конце концов пробила.

Камешек дернулся. Рванул нитку, будто живой, устремился вниз — и вдруг замер, уткнувшись в карту.

И за ним едва не повалилась и сама Лушка. Я едва успел подхватить ее за плечи и усадил на стул. И до чего же горячая она стала — как печка, жар шел сквозь платье. Дышала тяжело, часто, волосы прилипли ко лбу. Глянула на меня снизу вверх — и будто не сразу узнала. И только потом моргнула, раскрыла глаза.

И улыбнулась — через силу, но довольно.

— Умница, госпожа колдунья! — Я обернулся, не отпуская горячие плечи Лушки — мало ли завалится. — Видели, куда показало, Сергей Иванович?

— Видел. — Полоцкий уже вовсю водил пальцем по карте. — Вот сюда, за Обводным. Там склады… Полсотни домов будет — попробуй пойми, в каком.

— Все равно ехать надо! — Я тряхнул головой. — Волки тоже по городу рыщут, а времени у нас — до ночи.

— Верно говоришь, Петр Алексеевич. — Полоцкий подбросил трость, перехватил за середину и развернулся к выходу. — А там уж на месте разберемся как-нибудь.

Спускались мы молча — разговаривать, пожалуй, было уже и не о чем. Полоцкий шел первым, Тойво громыхал сапогами и зевал где-то за спиной, а Лушка держалась за меня. Точнее, это я держал под руку на всякий случай, хоть шагала она уже вполне уверенно.

Полоцкий открыл дверь — и замер на крыльце.

А я не успел даже выругаться, как что-то мелкое и мохнатое метнулось из-под арки, пулей промчалось через двор и полезло на него. По полам шинели, цепляясь лапами за генеральское сукно — вверх, к плечу. Полоцкий не дернулся, не отмахнулся — только чуть повернул голову.

Шиш схватился за воротник и затараторил прямо в ухо. Быстро и едва слышно — я разобрал только «лавка» и что-то похожее на «видал-видал-видал». Не знаю, что это был за доклад такой, но Тришкин родственник будто сам боялся собственного рассказа — весь трясся и прижимался к шинели, словно искал, куда спрятаться.

А Полоцкий слушал. И лицо у него менялось прямо на глазах — усталость, что накопилась за почти целые сутки на ногах, будто рукой сняло.

— Понял. Молодец, ступай, — сказал он негромко.

И, достав из кармана монетку, сунул шишу в лапу. Второй раз на моей памяти, только теперь без всякой просьбы. Тот схватил, пискнул что-то, соскользнул по шинели вниз и через мгновение исчез под аркой, прошлепав по земле босыми пятками.

— Что там? — спросил я.

— Купчиха наша в лавке объявилась. — Полоцкий одернул шинель, где шиш наследил лапами. — Четверть часа назад, получается — как раз добежал.

— Вот же ж… — выругался я. — Получается, и к ней надо, и к щенку опоздать никак нельзя.

— В замок доложат. Шиши — они не хуже иного лихача носятся. — Полоцкий зашагал к подворотне. — Только там пока соберутся… Все равно долго выходит. Как бы волки раньше не успели.

— Разделиться надо, Сергей Иванович. — Я поспешил следом, выпустив Лушкину руку. — Вы на коляске с Тойво, а я извозчика поймаю. Где там у Головановой лавка — на Лиговской?

Полоцкий замедлил шаг. Считал, прикидывал — я уже даже по спине видел, когда его высокородие думает — и вдруг развернулся на каблуках.

— Коляску ты бери, — сказал он. И ухмыльнулся — криво, одной половиной лица. — А я, пожалуй, побыстрее лошади доберусь. Да и щенка среди складов искать — тут не человеческий нюх нужен.

Я даже спросить не успел. Полоцкий бросил трость, развернулся и пошел в арку — быстро, размашисто, на ходу сбрасывая шинель. За ней на землю лег сюртук, а сорочку его высокородие снимал уже под аркой — за углом.

А потом оттуда раздался хруст. Неприятный, мокрый, будто рвалось то, чему рваться не положено — и снова срасталось без всякого шва. Света было всего ничего, но я увидел, как на стене подворотни дернулась тень. Человеческий силуэт шел — и вдруг прямо на ходу переломился, потек вниз, раздаваясь в плечах и опускаясь на четвереньки.

Горбатая звериная тень на мгновение застыла, а потом рванула вперед, на улицу — и без единого звука исчезла.

Я стоял и смотрел на опустевшую арку. На шинель, лежавшую на камнях. На трость. Знал. Давно знал — чуть ли с первого дня, считай. Но одно дело знать, а другое — видеть своими глазами.

— Интересный у тебя начальник, благородие, — раздался голос за спиной.

— У меня