Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Михаил Иванович возвышался над полумраком зала косматой громадиной. И смотрел на нас — тем же тяжелым и внимательным взглядом, что и в прошлый раз, только на этот раз без всякого любопытства.

Бежать ему было некуда — да он и не побежал бы, пожалуй. Рогатая и лохматая шпана попряталась или убралась из города, а хозяин остался. И стоял за своей стойкой, как капитан на мостике корабля, который вот-вот пойдет ко дну. А я вдруг понял, почему Полоцкий до последнего не хотел идти сюда с вопросами, хоть и поводов, и полномочий у него имелось предостаточно.

Нельзя. Нельзя — и все тут. Михаил Иванович был здесь не просто хозяином, а воплощенным знаком порядка. Неписаных законов, которые особые граждане соблюдали, может, еще до основания города, и которые значили для нечисти куда больше любого государева документа с печатями и на гербовой бумаге.

Нельзя. Но что ж делать, если больше делать нечего?

— Утро доброе, судари.

Михаил Иванович чуть склонил голову, и я успел увидеть не его лице ухмылку. Правда, совсем не веселую — он и сам наверняка понимал, что добрым утро не было. Ни у него, ни у нас, ни вообще у кого-либо.

— Вам завтрак подать? Или?..

Полоцкий открыл было рот — но сказать ничего не успел.

— Или. — Я шагнул вперед, к стойке. — Помощь нам ваша нужна, Михаил Иванович.

Полоцкий поморщился, но промолчал. Не одернул — отступил на полшага и уперся тростью в пол, чуть подавшись вперед. Тойво сел на лавку за ближайшим столом и положил картуз на колени.

— И чего же вам от меня понадобилось?

Хозяин отложил тряпку, которой протирал какую-то утварь, и неторопливо опустил на стойку ручищи. Огромные, по самые рукава заросшим густым бурым волосом и с ладонями, как две моих.

— Мы человека ищем. Того, кто купчихе одной помогал — с травами, с лечением. Сын у нее болел сильно. — Я на всякий случай покосился на Полоцкого, но тот будто в статую превратился. Все так же стоял, и вмешиваться в беседу явно не собирался. — Она помощь искала. Наверняка и на Апрашке побывать успела. А вы тут всех знаете, Михаил Иванович. Все видите.

Хозяин смотрел на меня, не мигая. Не хмурился, однако и отвечать не спешил.

— А если и знаю? — сказал он наконец. Негромко, без угрозы — но будто стену между нами поставил. — У нас болтать не принято.

— Знаю, что не принято. Но дело серьезное, Михаил Иванович. Если не найдем — сами знаете, добром не кончится. Вы же видите, что творится. — Я кивнул в сторону зала, в котором из гостей имелся один Тойво. — Должны понимать, значит.

— Тебе я ничего не должен.

Да уж. Видимо, с такими словами тут надо быть осторожнее.

Глаза Михаила Ивановича изменились. Не полыхнули, как у волколака — наоборот, из карих стали совсем темными, почти черными. Тяжелый взгляд — и совсем уже не человеческий. Такой, от которого хочется отступить — вот только отступать мне было некуда. И на несколько мгновений в трактире вдруг воцарилась такая тишина, что треск свечи на стойке показался громче револьверного выстрела.

А потом ее вдруг прорезал скрип дерева по каменному полу.

Тойво поднялся с лавки. Положил картуз на стол — осторожно, даже чуть пригладив напоследок, чтобы вышло аккуратнее. И тишина тут же сделалась совсем другой.

— Надо же, — Михаил Иванович едва заметно улыбнулся. — Необычный вы человек, Петр Алексеевич. Раз уж за вас мне голову разбить готовы.

Темнота в его глазах отступила — не пропала, но отхлынула, как вода. И смотрел хозяин теперь еще внимательнее, чем прежде. Не на лицо, а дальше, будто заглядывал куда-то, куда я и сам не пытался еще заглянуть. И выдержать такое оказалось ой как непросто.

Но ничего — выдержал, не сломался. Михаил Иванович отвел глаза первым.

— Я все же надеюсь, что хотя бы сегодня обойдется без драки. — Полоцкий криво ухмыльнулся и покачал головой. — Прошу вас, судари. Силы нам всем еще понадобятся.

— Ладно. Раз уж такое дело… — Михаил Иванович навалился на стойку и подался вперед. — Было — заглядывала одна госпожа. Говорят, Лушку Рыжую искала.

— Колдунью она искала.

Когда за спиной раздался негромкий женский голос, хозяин даже не дернулся — только скользнул взглядом мне за спину и едва заметно наморщил лоб. Неудобно вышло — то ли совпало так, то ли еще чего, но рассказывать ему стало уже и нечего.

Колдунья — или кто она там? — пришла сама.

И теперь стояла у входа — не в дверях, а чуть ближе к нам, прислонившись плечом к стене, словно давно уже ждала и слушала. Тоненькая, в пуховом платке и том же цветастом платье, что и в нашу первую нечаянную встречу — или похожем, я бы не поручился. А вот волосы перепутать нельзя: рыжие, густые и такие яркие, что в трактире будто стало светлее.

Тогда разглядывать барышню было некогда — того и гляди черти нож под ребро сунут — зато сейчас ничего уже не мешало.

Хорошенькая — я и прежде заметил, даже краем глаза. А теперь стало видно, из чего ее наружность собрана. Лицо живое, подвижное. Может, и не картинной красоты, но из тех, что раз увидел — и уже не забудешь, с россыпью веснушек через нос и чуть вздернутую губу. Брови темнее волос — почти каштановые.

Глаза — не зеленые, как мне почему-то запомнилось, а светло-карие, с рыжиной, будто в цвет волосам. Смотрела колдунья прямо, не мигая, и во взгляде ее не было ни страха, ни вызова — разве что любопытство.

Особая… гражданка? Опасная? Я прикинул по привычке — как на Гороховой, когда в кабинет вводили очередного мазурика. Рост — макушкой мне до подбородка. Сложения изящного, вида не болезненного, однако и силы особой в руках, пожалуй, нет. Держится свободно, и вся какая-то легкая. Живая, дышит, и без звериного нутра, как у волколаков.

Нет, не опасна. А вот хороша — это да.

— Чего смотришь? — усмехнулась рыжая. — Глаза сломаешь, благородие.

Подначивает. Но без злобы, как тот же Васька, а мягко, что ли, будто повеселиться решила. Хотя повода, надо думать, никакого не имелось.

— А ты, стало быть, и есть Лушка? — спросил я.

— Кому Лушка, а кому Лукерья Павловна. — Рыжая оттолкнулась от стены и шагнула в зал — легко, будто по своему дому. — Чего вам от