Коновал - Виктор Гросов

— Терех.

— Вижу.

Он даже головы не поднял. Проверил положение лещеток, подождал немного и снова посмотрел.

Я подошел на шаг ближе, остановился там, где не мешал.

— У тебя так часто бывает?

— Бывает. Здесь иной раз сильнее идет. Потому дальше сразу не лезу.

И снова никакой лекции по анатомии ему не требовалось. Старик просто знал: если кровь идет вот так, надо ждать; если начинает слабеть — все идет как следует; если продолжает лить, придется разбираться.

Несколько минут никто не шутил. Терех следил за пережатым местом, я — за кровью и состоянием самого жеребца. Дыхание оставалось ровным для лежащего связанного животного, слизистые выглядели нормально. Микита разговаривал с конем тихим голосом и гладил его между глазами.

Потом Терех сказал:

— Теперь можно.

Я ничего не разрешал и не запрещал. Он сам принял решение, а я с ним согласился.

Я стоял у головы, куда безопаснее было смотреть моему мужскому самолюбию, и время от времени проверял самого коня. Терех один раз попросил меня посмотреть, устраивает ли меня кровь. Я подошел, убедился, что ничего тревожного уже нет, и вернулся обратно.

— Странный ты коновал, — заметил старик.

Работу он закончил быстро.

Терех распускал путы в том же порядке, в каком накладывал, и никому не позволял торопиться. Жеребец пробовал подобрать ноги под себя.

Ноябрь 1581 года

Иосифо-Волоцкая обитель

Дождь зарядил надолго. В хозяйственном дворе все еще работали, государевых лошадей кормили до монастырских, меняли подстилку, сушили сбрую, проверяли привязи. Потом люди один за другим расходились под крыши. Остались сторожа, несколько конюхов да те, кому выпало ночное дежурство.

Федька как раз надеялся, что его сегодня пронесет.

Терех быстро разрушил его надежду. Подозвал его к двери конюшни, сунул небольшой фонарь и велел перед сном сходить к гнедому, которого холостили.

— Посмотри, ест ли. Воду пил — тоже глянь. Кровь опять сильно пойдет либо на ноги подняться не сможет — беги за мной. А уши прижимает — близко к морде не суйся. После всего этого он кусачий будет.

Последнее объяснять Федьке не надо было. Он видел, как этот самый жеребец еще до этого едва не прихватил Федота за плечо. Федька был уверен, что причин для доброго отношения к людям у коня стало еще меньше.

Мальчишка спрятал фонарь под полой кафтана и побежал через двор. Пока добрался до первого сарая, вода просочилась за ворот и потекла между лопаток. Он выругался про себя, переступил глубокую колею и назад решил возвращаться другой дорогой, под навесами. Терех мог сколько угодно говорить, что хороший конюх сырости не боится; сам старик почему-то спал в сухой клети.

Впрочем, долго злиться на него Федька не умел. Сегодня Терех впервые позволил ему почти весь день держаться рядом, пока работали с государевым коневалом. Сам Арсений Сухой стоял тут же, смотрел, спрашивал, иногда говорил что-то, после чего Терех ворчал, а опосля все-таки делал по-суховски.

Федька до сих пор не решил, что больше всего ему нравится в Сухом.

Он знал Арсения только по рассказам. Государевы конюшенные поведали этих рассказов столько, что мальчишка не знал чему верить. Говорили, Сухой служил еще при прежних опричных и Богдан Бельский держал его для таких дел, о которых лишний раз не спрашивают. Один возница уверял, что Арсений как-то привел троих связанных изменников один, хотя посылали с ним еще двух людей. Куда делись двое, возница не знал, зато говорил шепотом, пугая Федьку.

Другой рассказывал, что Сухой способен убить человека ударом сапога.

Вот тут Федька сомневался. Одного — пожалуй. Если хорошо попасть. А двоих подряд — уж вряд ли.

А вот история про царевский посох сомнений не оставляла. Слишком много людей твердили одно и то же. Государь разгневался на Елену Ивановну, царевич полез заступаться, а Сухой оказался между ними. Получил по руке, прикрыл царевну и потом еще остался рядом, когда Иван Иванович слег.

Дальше начиналась самое интересное. Одни говорили, царевича что чуть не долечили до смерти. Другие уверяли, что кто-то дал ему яд. Кто-то сказывал про лекарского помощника, которого потом нашли мертвым. Во всех рассказах Сухой каким-то образом оказывался рядом и заставлял делать так, как он велит.

Федьке это нравилось. Убить человека, если верить старшим, в государевой службе умели многие. А заставить царских лекарей слушаться коневала — вот дело.

Сам Арсений оказался совсем не таким, каким Федька представлял человека Бельского. По двору ходил спокойно, оружием перед людьми не бренчал, на окрики редко оборачивался. Зато коня мог долго рассматривать. Распущенную подкову в дороге первым заметил. Здесь спорил с Терехом из-за горячей воды перед холощением, потом стоял рядом и следил и за кровью, и дыханием.

А еще Сухой слушал. Это Федька заметил.

Терех старше, при монастырских лошадях всю жизнь, и молодой государев человек вполне мог бы начать показывать, чему его при дворе научили. Арсений вместо этого смотрел, как старик валит жеребца, и рот попусту не раскрывал. Потом уже спросил про лещетки, про кровь, про уход. Федька тогда решил, что настоящий мастер, видно, потому и мастер, что умеет отличить дело от пустой похвальбы.

Самому ему до такого было далеко.

Сегодня утром он оставил скребницу у чужого стойла и вспомнил о ней только опосля кормления, жаль Терех нашел раньше. Обошлось без подзатыльника потому, что рядом оказался Сухой. Старик уж поднял руку, потом заметил коневала и ограничился обещанием однажды привязать Федьке потерянную скребницу к поясу вместе с кормушкой.

Арсений тогда усмехнулся и ни слова не сказал.

Федька после этого скребницу больше не выпускал из рук, аж до самого обеда.

Когда-нибудь он тоже хотел стать коневалом. Не просто человеком, который умеет наложить снадобье на содранную кожу или выдернуть камешек из копыта. Чтобы привели к нему коня, а он по походке понял, где беда. Чтобы старшие слушали, да государевы люди знали его имя.

Про Бельского, изменников и сапоги Федька в мечтах пока не заходил. Тут бы сначала стоило научиться не путать недоуздки.

Он миновал сарай с сеном и свернул к длинной хозяйственной постройке. Через двор было ближе идти, только там вода стояла почти по щиколотку. Под навесом лежали сложенные на зиму оглобли, снятые колеса и старые хомуты, которые собирались чинить весной. Здесь ветер доставал меньше, пахло древесиной.

Федька пригнул протиснулся между телегой и стеной. До конюшни оставалось