Коновал - Виктор Гросов

Возле загона пожилой конюх заводил двух годовиков. Длинноногий вороной тащил человека к соседям и пытался сунуть морду через ограду. Мужик коротко перехватил повод, осадил его и только тогда заметил меня.

— Этот ваш? — спросил я.

— Наш.

— От какой кобылы?

— От Красавки.

Ответ последовал сразу.

— Жеребец?

— Сивко. Из-под Ржева его приводили лет шесть назад.

Я показал на рыжую кобылку, которая была чуть дальше.

— А та?

— Пегая принесла. Пегая сама от Рыски, Рыску еще при прежнем игумене держали.

— Всех так помнишь?

Мужик посмотрел на меня с удивлением.

— А как иначе? Хорошую кобылу с каким попало жеребцом сведешь — два года потеряешь.

Вот тебе и люди, которым попаданец сейчас торжественно объяснит основы коневодства. Старик понятия не имел о генетике, зато цену плохой случки знал. Материнскую линию держал в памяти минимум на три поколения, а про лучших жеребцов мог рассказать, какие ноги они давали потомству и какой нрав чаще переходил к жеребятам.

Я еще несколько минут расспрашивал его и выяснил, что здешние конюхи вполне осознанно оставляют молодняк от удачных кобыл, бракуют слабых, подбирают производителей, контролируют что из такого подбора получается. Все знакомое, только вместо племенной карточки — память людей, которые десятилетиями работают с одним табуном. Вот и как тут прогрессорствовать?

— А если тебя завтра в другой двор отправят?

— Значит, Фома помнить будет.

— А Фому?

Старик прищурился.

— Ты чего, коневал, хоронить нас пришел?

Я хмыкнул. Разговор оборвал Савелий. Он искал ремень от одного из государевых седел, случайно попавший вместе с монастырской сбруей в соседний сарай. Я пошел с ним и по дороге увидел еще одну сторону здешнего хозяйства. Под навесом лежали запасные колеса и оглобли, на стене висели хомуты нескольких размеров, отдельно складывали старые части сбруи, которые еще можно было починить. При монастыре постоянно ходили десятки подвод, и следы этой работы встречались повсюду.

Ремень нашелся у седого конюха, которого я раньше не видел. Он был среднего роста, зато плечами мог поспорить с хорошим кузнецом. Пальцы толстые, ногти коротко срезаны, на левой кисти старый рубец. На наше седло он взглянул один раз и сразу отдал Савелию.

— Государево. Ваши сюда вечером положили.

Потом уставился на меня.

— Ты Сухой?

— Я.

— Коневал?

— Да.

— Завтра пригодишься.

Я хотел спросить для чего, однако со стороны двора подошел Евфимий. Игумен, похоже, совершал обход: по дороге остановился у кормового сарая, поговорил со служителем, затем заглянул к нам.

— Уже познакомились?

— Да, — ответил седой. — Руки завтра посмотрим.

Мне такая рекомендация понравилась.

— А что с руками?

Конюх повел нас за сарай. В отдельном загоне стоял молодой темно-гнедой жеребец. Крупный, уже хорошо набравший тело, с мощной шеей. При нашем появлении подошел к жердям, вытянул морду, а когда старик приблизился, попытался прихватить его за рукав.

Тот заранее убрал руку.

— Вот этот.

— Что с ним?

— Холостить пора.

Я присмотрелся. Жеребец был явно здоров, насколько можно судить с нескольких шагов. Для разведения его почему-то не собирались оставлять.

— Чем провинился?

— Ничем. Нам такого жеребца не надо. Мать хорошая, отец обычный. Сам крепкий, под работу сгодится. Только норов лезет наружу. Кобыл чует — удерживай вдвоем, двух парней прихватил зубами. Еще год протянем, дурнее станет.

Решение выглядело совершенно обычным хозяйственным расчетом. Жеребцов требуется гораздо меньше, чем кобыл; каждого крепкого самца производителем никто держать не станет. Мерин спокойнее в работе, проще рядом с другими лошадьми, меньше хлопот в дороге.

— Когда?

— Утром.

— Кто делает?

Седой ткнул большим пальцем себе в грудь.

— Я. Еще двоих возьму. Валить тоже сами умеем.

Я участвовал в кастрациях и видел разные способы фиксации, правда, чую, что здешняя работа имела совсем другой набор средств, без анестезии, современных препаратов, а главное — жеребца придется уложить и удержать силами людей. Ошибка при повале легко ломает кость коню, а человек может получить копытом так, что до летального исхода недалеко будет

Учить местных я не собирался. Седой прожил возле лошадей большую часть жизни и жеребцов наверняка холостил больше, чем я за всю практику. Мне хотелось сначала посмотреть, как именно они валят.

— Утром приду, — сказал я.

— Приходи. Только под ногами не стой.

Евфимий усмехнулся:

— Государев коневал, а ты его уже со двора гонишь.

— Пусть сперва покажет, что умеет.

Я пожал плечами.

— Правильно так-то.

Старик после такого ответа подобрел и даже решил показать еще одного жеребца. В дальнем стойле оказался высокий гнедой с красивой головой и тонкой кожей. На него я сразу обратил внимание: конь выглядел дороже всего, что стояло рядом.

— Этого тоже завтра? — спросил я.

Седой аж рукой махнул.

— Этого попробуй тронь — приказчик тебя самого оскопит. За него серебра отдали столько, что мне страшно называть.

Евфимий остановился возле стойла.

— Только жеребец тех денег пока не знает.

— А что с ним?

— Красив, хорош ходом, привезен из хороших мест, — ответил конюх. — Кобыл ему лучших давали. Третий год ждем большого приплода.

— И как?

Старик скривился.

— Хуже, чем от нашего старого Чалого. Некоторые кобылы после него опять гуляют, жеребят выходит мало. Из тех, что выросли, пока ни одного такого, ради которого его и брали.

Евфимий посмотрел на дорогого производителя и совершенно серьезно произнес:

— Еще год так поработает — отдадим тебе. Сделаешь самого дорогого мерина на Волоке.

Седой расхохотался.

— Такой мерин хоть телегу игумена возить должен.

Я тоже засмеялся. Жеребец тем временем сунул морду в кормушку и занялся сеном, равнодушный к обсуждению собственного мужского будущего.

— А если серьезно? — спросил я.

Евфимий пожал плечами.

— Серьезно его пока никто резать не даст. Конь дорогой, здоровый, покупали ради приплода. Конюхи гадают: одни на кобыл грешат, другие на жеребца. Потом как-нибудь посмотришь и его.

На этом разговор о дорогом гнедом закончился. Евфимий ушел к внутреннему двору, седой стал запирать сарай. Мы с Савелием двинулись обратно. Перед тем как лечь, я еще раз заглянул к своим лошадям, проверил гнедого после дороги и только потом отправился спать.

Утром монастырский