Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

От Вильны до Петербурга мы шли три недели.

Дорога эта была длинной, скучной и почти безопасной, и после всего, что я видел до неё, скука показалась мне роскошью.

Мороз стоял ровный. Подводы шли по накатанному санному пути, и это было вдесятеро легче осенней грязи. На станциях топили. Раненые ели горячее два раза в день, и я впервые за всю кампанию не считал дрова.

За три недели я потерял одного человека. Старая рана открылась ночью, и никто уже ничего не мог изменить.

Такова война. Некоторых спасти невозможно даже с медициной двадцать первого века. И с этим остаётся только смириться. Всё равно, в сравнении с историей, которую я знаю, мне удалось спасти колоссальное количество людей.

И каждый из них может изменить историю.

Павел за дорогу окреп.

Жар ушёл на восьмой день после операции и больше не возвращался. Рану я промывал через окно в камне всякий день и всякий день ждал того, чего боялся, и через две с лишним недели понял, что худшего, похоже, не будет.

— Чисто, — сказал я ему, закончив перевязку под Ригой. — Гнили нет и не будет, поздно ей теперь.

Он помолчал.

— Стало быть, нога при мне.

— При тебе. Камень снимем в конце февраля, потом станешь учиться ходить заново, и это тебе не понравится. Месяца три на костылях, после с палкой.

— А верхом?

— Верхом к лету.

Павел уставился в потолок избы, где мы ночевали, и я видел, как он в уме что-то пересчитывает.

— Ты вот чего, — сказал он наконец. — Ты Марье Сергеевне отпиши сам. Я ей писал, что царапнуло, а она мне не поверит, она меня много лет знает. А тебе поверит, ты лекарь.

— Отпишу. Только я ей напишу правду, Павел. И про кость, и про хромоту.

— Пиши правду, — согласился он. — Она правду лучше вынесет.

К Петербургу мы подошли в двадцатых числах января.

И до чего же было приятно вернуться в родной город!

Сперва пошли знакомые мне вёрсты, потом заставы, потом воздух переменился, и в нём появился тот особый петербургский запах дыма, сырости и моря, которого нет больше нигде.

А потом из-за поворота встал город.

Я сидел на облучке и глядел на него, и на душе у меня было хорошо.

Четыре месяца. Я выезжал отсюда в начале сентября с Никитиным и с ящиками Шамшева и полагал, что еду ставить порядок в чужих госпиталях.

Я возвращался в январе с ранеными, с братом, которого не знал, с тетрадью, в которой лежали четыре госпиталя, из которых только один оказался живым, и с именем человека, которого мне предстоит достать.

И с тремя задачами Виллие, ни к одной из которых я ещё не притрагивался.

Раненых сдавали до темноты.

Ведомство прислало чиновника, и чиновник оказался толковым. Списки принял, подводы распределил по направлениям, тяжёлых велел везти в военный госпиталь, лёгких — разбирать дальше. Я сдавал людей по своему списку одного за другим и всякого называл по фамилии, и чиновник под конец оглядел меня с любопытством.

— Вы их что же, всех помните?

— Чуть ли не поимённо. Помню, — кивнул я.

Павла я посадил во вторые сани с запиской к барону, потому что везти его в казённый госпиталь не собирался ни при каких обстоятельствах.

Записку я написал короткую. Что жив, что здоров, что везу с собой раненого брата, капитана Салтыкова, и что прошу принять его в дом и положить в нижней комнате, где теплее.

Про то, что этот брат мне до декабря был чужим человеком, я писать не стал. Это не для записки.

— Ваше благородие, — сказал напоследок чиновник, складывая списки. — Вас в ведомстве спрашивали. Уже дважды.

— Кто спрашивал?

— Мне не докладывают. Сказали только, чтоб я, как приму обоз, отписал немедля, что вы прибыли.

Я поблагодарил его и не стал переспрашивать.

Спрашивать было бесполезно, а гадать по дороге я разучился ещё под Пултуском.

Я сидел в санях, глядел на знакомые улицы, на фонари, на лавки и ловил себя на странном чувстве. Город не переменился нисколько. Те же вывески. Те же извозчики. У Полицейского моста стояла та же торговка с калачами, у которой я покупал их прошлой зимой.

Всё это стояло на месте и понятия не имело ни про Пултуск, ни про мост, ни про сорок три человека, которых я оставил в костёле.

Сани свернули к Литейной.

И вот тут, за полсотни шагов до бутурлинского крыльца, я увидел то, от чего у меня перехватило дыхание.

У крыльца горели фонари, ворота были распахнуты настежь. Во дворе стояли чужие сани, запряжённые тройкой, забрызганные грязью до верха, и по этой грязи я понял, что пришли они издалека.

А на крыльце, в распахнутой шубе, на январском морозе стоял и глядел на меня человек.

Сухой, широкий в кости, седой сплошь, стриженный коротко, по-старому.

Мой отец.

Алексей Петрович Салтыков, которому надлежало в эту минуту находиться в Москве, за семьсот вёрст отсюда, стоял на крыльце чужого дома и глядел на мои подъезжающие сани.

Я не успел даже придумать, что скажу. Ведь отец совсем недавно был здесь. Почему он опять приехал из Москвы в Петербург?

А позади меня, во вторых санях, везли Павла.

Событие выходило небывалое. Впервые отец и все трое его сыновей оказывались в одном городе.

И я не имел ни малейшего понятия, зачем.

Сани остановились, и я слез сам, не дожидаясь, пока их подведут к крыльцу.

Отец спустился навстречу.

Он не побежал, не раскрыл объятий и вообще не сделал ничего из того, что делают в такие минуты люди. Он сошёл по трём ступеням ровным шагом, остановился в двух аршинах и оглядел меня с головы до ног, неторопливо.

Я стоял и давал себя разглядывать.

На мне был тулуп поверх сюртука, оба в такой грязи, что первоначального цвета уже не разберёшь. Сапоги, не снимавшиеся четвёртые сутки. Лицо, которого я сам не видел в зеркале с Риги, и борода, которую я не брил неделю.

— Похудел, — сказал отец.

— Есть немного, батюшка.

— И постарел.

— Это, полагаю, к лучшему. Мне прежде не верили из-за молодости.

Он помолчал, глядя на меня.

— Живой, — сказал он наконец. Ровным спокойным голосом.

И протянул руку.

Я её пожал, и рука у него