Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Но докопаться до истины я был обязан. По документам госпиталь есть, а на деле нет! И что же это значит? Значит, кто-то поворовать умудрился. И это в военное время.

Оставить я этого не мог.

Чуть погодя пан Стефан всё-таки сдался и принёс расписку.

Бумага была скверная, писанная бегло, и стояло в ней немного. Взято дров для надобностей временного госпиталя на три рубля серебром. Число. Подпись, которую я разобрать не смог.

— Пан Стефан. Последний вопрос, и я от тебя отстану. Ты его дрова видел? Те, что он взял.

— А как же. Сам грузил.

— Куда он их дел?

Корчмарь задумался впервые за весь разговор.

— А никуда, пан лекарь. — Он поскрёб затылок. — Они у меня на дворе так и лежали до Рождества, покуда я их сам не пожёг. Он их и не увёз вовсе.

Я записал и это.

Человеку, который берёт дрова и не увозит их, дрова не нужны. Ему нужна расписка, что дрова взяты.

Пан Ковальский оказался упрямее и торговался всерьёз.

— Пан лекарь, я в эти дела не лезу. Мне сарай вернули пустым, я его и забыл.

— Денег он тебе дал?

— Дал задаток, — нехотя сказал Ковальский. — Двадцать злотых. Обещал после в десять раз более, как госпиталь станет.

— И не приехал, да? — хмыкнул я.

— И не приехал.

Дальше я спрашивал про самого офицера, и вот тут все трое оживились, потому что описывать человека куда веселее, чем признаваться в расписках.

Молодой, говорили они мне, лет тридцати, в верхней одежде с воротником. Пил у пана Стефана два вечера и платил исправно. Мерил ригу шагами и записывал. Спрашивал, сколько в местечке дворов и есть ли где брать воду. Уехал на четвёртый день, и с ним был писарь.

— А бумаги у него много было? — спросил я.

— Много, пан лекарь, — с удовольствием сказал корчмарь. — Целая сумка. Он при мне печати прикладывал.

Я записал всё это в лист, дал троим подписаться, а войту поставить крест, и заверил бумагу своей подписью.

А потом откинулся на лавке и сложил всё это в одну простую картину.

Есть смета, и я её читал. По ней временному госпиталю положены дом, дрова, койки, лекарь, служители, провиант и припас. Деньги на это казна отпустила ещё осенью.

А в натуре — сарай, за который хозяину дали двадцать злотых задатка, и дров на три рубля.

Разница между сметой и тем, что существовало на деле, осела в чьём-то кармане. Вся, ибо госпиталя, как я теперь знал, не было ни одного дня.

Простая мысль. И от простоты её мне на душе стало особенно неприятно, потому что я вдруг понял, что этот госпиталь на бумаге не один.

— Войт. Далеко тут до следующего местечка по тракту?

— Верст двадцать пять будет.

— А там госпиталь есть?

Войт пожал плечами.

— Кто ж его знает, пан лекарь. Мы туда не ездим.

Дальше я пошёл по тракту иначе, чем шёл до того.

Всякое утро я высылал вперёд верхового из возчиков, самого толкового, и дело его было простое. Доехать до следующего пункта, поглядеть своими глазами и вернуться навстречу.

Из трёх следующих пунктов один оказался настоящим.

Второй оказался наполовину живым. Дом стоял, лекарь был, коек я насчитал двадцать вместо ста, дров на неделю, а на бумаге всё значилось полным.

Со смотрителем этого второго у меня вышел короткий и злой разговор.

— Двадцать коек, — сказал я. — А по ведомости сто.

— Помилуйте, сударь. — Смотритель, немолодой, с бегающими глазами, развёл руками. — Койки есть. Они в описи. Просто они… не здесь.

— А где?

— Обещаны. Придут.

— Когда обещаны?

— В августе.

— Нынче январь. — Я поглядел на него. — Ежели они придут завтра, вам всё равно некуда их ставить. У вас одна изба. Сто коек в неё не войдут, тут и считать не надо, тут глазом видно.

Смотритель уставился в потолок и вдруг сказал то, чего я от него не ждал.

— А вы думаете, я рад? Я третий год пишу. Мне отвечают, что по смете всё отпущено. Стало быть, сударь, где-то оно и отпущено, только не мне.

И тут я ему поверил.

Третьим пунктом оказался сарай, и крыши у него не было вовсе.

К Вильне я подошёл с тетрадью, где стояли четыре пункта, четыре описи и рядом с ними натура, и разница между ними была такая, что показывать её следовало не Виллие.

Её следовало показывать тому, кто может за неё повесить.

В Вильне мы стояли два дня.

Сдали сто девяносто человек, тех, кому дальше ехать было нельзя и не нужно. Голиков принял их сам, и это было первое, что меня порадовало за две недели.

— Живые, — сказал он, обойдя подводы и опираясь на палку. — Сударь, вы мне сто девяносто живых привезли. Я, знаете, третий год такого не видал.

— Девять потерял в дороге.

— Девять. — Он повернулся ко мне. — А я в прошлую зиму принял обоз в двести человек, из которого доехало сто двадцать. И ничего, никого за это не повесили.

Лещёв, смотритель, в этот раз глядел на меня совсем иначе, чем в октябре, и распорядился о подводах сам, я его и попросить не успел. А Бумагин, титулярный советник, узнав, что я везу бумаги о госпиталях, сделался вдруг чрезвычайно занят и уклонился от встречи дважды.

Вот это я себе отметил особо.

— Пётр Артамонович, — спросил я Голикова на прощание. — Скажите мне одну вещь, вы тут третий год. Временные госпитали по тракту в вашем ведении?

— Боже упаси. — Он даже палкой стукнул. — Они по особому расписанию, при комиссариатской части. Я о них знаю столько, что они где-то есть.

— А ежели их нет?

Голиков смерил меня долгим взглядом.

— Сударь, — сказал он тихо. — Вы мне этого не говорили, и я этого не слышал. А ежели бы услышал, то посоветовал бы вам одно. Пишите не сюда. Тут ваша бумага умрёт в неделю.

* *