Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер
«Российский пролетариат... встретит организованную вражду со стороны мировой реакции и готовность к организованной поддержке со стороны мирового пролетариата. Предоставленный своим собственным силам рабочий класс России будет неизбежно раздавлен контрреволюцией в тот момент, когда крестьянство отвернется от него. Ему ничего другого не останется, как связать судьбу своего политического господства и, следовательно, судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе. Ту колоссальную государственно-политическую силу, которую даст ему временная конъюнктура российской буржуазной революции, он обрушит на чашу весов классовой борьбы всего капиталистического мира. С государственной властью в руках, с контрреволюцией за спиной, с европейской реакцией пред собою, он бросит своим собратьям во всем мире старый призывный клич, который будет на этот раз кличем последней атаки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»130
Направление мысли Троцкого предполагает, что он представлял европейскую революцию как единый и непрерывный процесс. Таким образом, к его прогнозам добавлялась роковая примесь иллюзии, во всяком случае, в том, что касается темпа революционного процесса в целом. Здесь Троцкий поддался убеждению, типичному для тогдашних европейских социалистов и авторитетно выраженному Карлом Каутским, интеллектуальным вдохновителем Интернационала, что европейская экономика и общество уже «созрели» для социализма. Однако даже в 1906 году Троцкий, несмотря на всю категорическую тональность его предсказаний, оказался достаточно осмотрителен и написал, что невозможно предугадать, каким образом революция перейдет из России в Европу, распространится ли она через Польшу в Германию и Австрию или повернет на восток, в азиатские страны.
Однако Троцкий ни на минуту не мог себе представить, что русская революция будет десятилетиями выживать в изоляции. Потому можно утверждать, как скажет Сталин двадцать лет спустя, что он «недооценил» внутренние ресурсы и жизнеспособность революционной России. Его ошибка в расчетах, столь очевидная в ретроспективе, не кажется удивительной, если вспомнить о том, что взгляды, выраженные Троцким в 1906 году, будут разделять все большевистские вожди, включая Сталина, в 1917—1924 годах. Просчет Троцкого задним числом приобрел такое значение, что сумел бросить тень на весь прогноз в целом. Действительно, Троцкий не предвидел десятилетнюю изоляцию революции, но кто, кроме него, вообще предвидел в 1906 году существование Советской России? Больше того, сам Троцкий дал разгадку, откуда взялась эта ошибка, — дело в его оценке русского крестьянства. Политическая беспомощность и отсутствие независимости лучше всего объясняют, каким образом коллективистский режим удержался в стране, где крестьяне-единоличники составляли подавляющее большинство, а также каким образом удалось насильственно и сравнительно успешно навязать ей коллективизм.
Затем, как бы противореча собственному убеждению, Троцкий утверждает, что пролетарский режим потерпит поражение, как только мужики обратятся против него. Его заблуждение — если он заблуждался — тесно связано с концепцией революции в том виде, в каком он изложил ее в 1905—1906 годах. Троцкому не приходило в голову, что пролетарская партия в конечном итоге будет управлять огромной страной против воли народного большинства. Он не предвидел, что после революции народом продолжит править меньшинство. Эта возможность потенциально содержалась в его теории; но ее реальное осуществление все-таки представлялось ему, как практически и всем его современникам, несовместимым с социализмом. По существу, вопреки всему, что он писал о ленинском «якобинстве», он даже не представлял себе, что революция будет искать спасения от изоляции и слабости в тоталитаризме.
Если рассмотреть в целом направление его мысли, можно сказать, что едва ли когда-нибудь другой акт политического предвидения столь блестяще подтверждался, затем вызывал на себя бурю проклятий и снова в каком-то смысле подтверждался под натиском исторических катаклизмов. Это особенно верно в отношении той части, где он говорит об импульсе, который Россия даст мировой революции. События нескольких десятилетий представят пророчество Троцкого в новом свете. В 1917 году и потом среди обломков трона и грохота восстаний его слова сбывались со сверхъестественной точностью. Потом в Европе волна коммунистических настроений отхлынула назад; большевистская Россия закрылась в своем панцире, и Троцкий оказался опозоренным и осмеянным пророком совершенного абсурда. Но в отзвуках Второй мировой войны его голос как бы посмертно отразился в битве двух миров. Западу, как никогда, ясно представилось, что «политическое раскрепощение, руководимое рабочим классом России, поднимает руководителя на небывалую в истории высоту, передает в его руки колоссальные силы и средства и делает его инициатором мировой ликвидации капитализма». Мы не в силах заглянуть в будущее и потому не будем задаваться вопросом, действительно ли и в какой мере в этом состоит истинное предназначение России. Также мы можем лишь намекнуть на разительное отличие предвидений Троцкого от их зримой материализации. Он чаял, что новый режим в России станет не хозяином, а зачинателем и вдохновителем международной революции, и видел «ликвидацию капитализма» за пределами России подлинным достижением рабочих классов Запада, а не побочным продуктом победного шествия российских армий.
Но как бы ни отклонился ход событий от пути, начертанного Троцким в 1904—1906 годах, середина века как бы опять доказала его правоту. Читаешь ли его откровения с ужасом или надеждой, видишь ли в нем вдохновенного провозвестника новой эпохи, превосходящей все, что знала история, свершениями и величием, или оракулом разрушения и бедствий, нельзя не восхититься размахом и дерзостью его воображения. Он разведывал будущее как первооткрыватель, озирающий с горной вершины незнакомый бескрайний горизонт и указывающий на громадные, не нанесенные на карту дальние ориентиры. Верно, что со своего наблюдательного пункта он не мог воспринять все подробности лежащего внизу ландшафта: их скрывали клочья густого тумана, а расстояние и перспектива искажали вид, делая его не таким, каким он выглядит из долины. Пусть первооткрыватель не сумел определить точное направление главной дороги, а несколько отдельных вех слились в его глазах в одну, и, как ни прискорбно, он проглядел тот каменистый овраг, в который однажды провалится сам и погибнет. Но уникальная широта увиденного им горизонта компенсирует любые недостатки. В сравнении с картинами, которые Троцкий вообразил в тюремной камере, политические предсказания, сделанные самыми прославленными и мудрыми его современниками, включая Ленина и Плеханова, кажутся несмелыми или нелепыми.
В «Итогах и перспективах» Троцкий достиг пика своего развития. За месяцы, проведенные в тюрьме, пока он обдумывал и переваривал недавний опыт, он совершил переход от юности к зрелости, переход такой же внезапный и