ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Что у вас, Курбатов? Опять по поводу ста ружей?
— Теперь уже с ответом, ваше благородие, — широко улыбнулся я. — Завод отказал.
Я положил отношение на стол.
Аверкиев прочитал отказ и сверил его с моим требованием.
— Отказали окончательно, на всю сотню, — заключил он.
— Всё верно, ваше благородие, — радостно подтвердил я.
Запасной пункт поручения я сам отстоял в Петербурге, в январе: по письменному отказу завода, удостоверенному состоящим при мастере офицером, сотню ружей отпускал губернский батальон. Апрельская выписка доказывала только, что ответа нет. Теперь у меня был сам отказ. Струков отказал ровно в той форме, которая мне требовалась.
Аверкиев посмотрел на подпись Струкова:
— Сам отказ удостоверю. Есть ли у завода годные ружья, судить не берусь.
— Этого и требуется, ваше благородие, — ответил я.
Штабс-ротмистр сделал надпись на обороте, подписал её и поставил печать. Протянув мне документ, добавил:
— Командир губернского батальона принимает с девяти.
— Благодарю, ваше благородие. Сейчас к нему и отправлюсь.
Аверкиев задержал на мне взгляд:
— Вы прямо сверкаете, Курбатов, как начищенный самовар.
— Тульский, ваше благородие, — усмехнулся я. — Нам положено.
Штабс-ротмистр невозмутимо вернулся к работе. Я убрал отказ и вышел.
Струков собственной рукой открыл мне путь, который четыре месяца держал закрытым.
Глава 7
В субботу, третьего июня, мы вышли из дома на рассвете. Пелагея Ивановна принесла на кладбище веник, Дуня — кутью, завёрнутую в чистый платок. Пока бабка прибирала могилу, я выполол траву возле оградки. Дуня поставила кутью у креста и отошла к Пелагее Ивановне. Та перекрестилась и поправила полотенце на кресте:
— Нашли, кто тебя сгубил. И ответит. Ваня позаботился.
После поминовения я проводил их домой, взял из опытной книги подлинник январского поручения и отправился за Упу. К девяти меня ожидали в губернском батальоне.
У ворот караульный проверил, к кому я пришёл, и послал за адъютантом. Тот проводил меня в канцелярию, где за широким столом сидел пожилой подполковник с короткими седыми усами. Перед ним лежали две раскрытые книги, а возле чернильницы — стопка бумаг с пометками на полях. У окна я узнал капитана, заседавшего восемнадцатого мая в военно-судной комиссии.
— Мастер Курбатов? — спросил подполковник, когда адъютант назвал меня. — Я Бахметьев, командир батальона. С чем пожаловали, знаю. Показывайте документы.
Я положил на стол поручение Оружейной комиссии и отношение заводской конторы от первого июня. Бахметьев прочитал отказ, перевернул лист и задержался на удостоверении Аверкиева:
— Требовали четвёртого февраля, а отказали только теперь. Сто шестилинейных ружей под переделку. «По недостатку годных ружей в арсенале»… — Он посмотрел поверх бумаги. — В арсенале, пишут, годных нет. А у меня, выходит, есть?
— Надеюсь, ваше высокоблагородие, — я встретил взгляд подполковника. — Мне бы позволение осмотреть. Если найдётся сотня годных, за переделку отвечу.
Подполковник положил отношение рядом с поручением и обратился к адъютанту:
— Подайте весеннее предписание губернского воинского начальника. То, что пришло по распоряжению округа.
Адъютант достал из шкафа папку. Бахметьев нашёл нужный лист и повернул ко мне январское поручение:
— Выдачу мне разрешили на этот случай. Удостоверение офицера тоже имеется. А переделать к июлю успеете? Четыре месяца потеряли.
— Пока ждали ружья, готовили всё остальное, — пояснил я. — Шесть десятков затворов уже есть, последние сорок артель сдаёт в пятницу. Мастера могут начинать.
— Стало быть, без дела не сидели, — заметил Бахметьев.
Он отложил бумаги под пресс-папье:
— Теперь другое. Сдаю вам сотню, у себя списываю в расход по предписанию. Кто принимает и как после переделки найдём каждое ружьё?
— Принимаю я, по номерам стволов, — пояснил я. — Номер сохраняется за казённым ружьём и переходит в книгу опытной партии. Рядом запишем номер нового затвора, исполнителей и результат приёмки. При передаче роте сверят те же номера с описью.
— А если какое-нибудь испортят во время работы? — уточнил Бахметьев.
— Причину отметим отдельной строкой, а само ружьё сохраним до вашего распоряжения, — пообещал я.
Бахметьев задумался, а затем спросил, где будет находиться оружие.
— В оружейной Голутвина, — ответил я. — Она запирается; ключи у приказчика и у меня. Посторонних туда не допускаем.
— За сохранность отвечаете вы? — продолжал спрашивать подполковник.
— Верно, ваше высокоблагородие, — кивнул я.
— Значит, и расписка будет ваша, — заключил Бахметьев.
— Моя, ваше высокоблагородие, — подтвердил я. — Только сперва ружья осмотрю. За то, что принял, и отвечать буду.
В дверь постучали. Адъютант доложил о прибытии Аверкиева. Бахметьев приветливо кивнул вошедшему штабс-ротмистру и указал на свободный стул:
— Проходите. Вы мастера сопровождать или меня поторопить?
— Вас торопить не смею, ваше высокоблагородие, — с невозмутимым видом ответил Аверкиев. — А мастера ещё попробуй догони. Вчера получил отказ, сегодня уже у вас.
— И сотню ружей просит, — подхватил Бахметьев.
— Сотню ему и обещали. Курбатов за своим пришёл.
Подполковник усмехнулся:
— Хорошего вы себе подопечного нашли. Скучать не даёт?
— Пока не приходилось, — признал Аверкиев. — Зато за работу его мне краснеть не доводилось.
Я встретил взгляд штабс-ротмистра и благодарно кивнул. От него такую похвалу услышишь нечасто.
Бахметьев взял перо, но прежде чем подписать распоряжение, указал на капитана у окна:
— Он мне рассказывал, как вы на комиссии асессору предложили ногтем по излому провести. «Мне в этом не верьте», говорите?
— Говорил, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Я за отца вступился. Потому и просил, чтобы сами проверили.
— Разумно, — одобрил подполковник. — Другой бы убеждал до хрипоты, а вы дали человеку самому разобраться.
Капитан у окна кивнул:
— Так и было. Подполковник оба обломка после этого сам рассмотрел.
Бахметьев подписал распоряжение и передал его адъютанту:
— Отпустить из запаса, назначенного к переделке. Сто штук, по описи. Курбатов пусть осмотрит до расписки.
Затем повернулся ко мне:
— Ну, мастер, идёмте смотреть вашу сотню.
На батальонном дворе у длинного сарая уже стояли козлы для оружия. Несколько нижних чинов выносили из помещения старые шестилинейки, а унтер-офицер с ведомостью отмечал принесённые номера. Подводы Голутвина оставили снаружи, а Степан ждал меня у ворот:
— С какого начнём, Иван Тимофеевич?
— С первого по описи, — распорядился я. — Ты смотришь канал и наружное железо, я сверяю номера. Всё сомнительное откладываем отдельно.
Ружья попадались разные. На ложах оставались солдатские зарубки, воронение местами сошло, шомпола покрылись ржавчиной. Старые замки всё равно предстояло снять, а дерево могли поправить ложевщики. Главное — стволы. С изношенным замком ружьё ещё годилось для нашей переделки, с повреждённым стволом — уже нет.
Степан подносил стволы к свету, я осматривал отмеченные им места и называл унтер-офицеру номера. На одном из ружей после второго десятка обнаружилась глубокая раковина возле