Дипломат. Игры компромиссов - 4 - Владимир Неровитов

Но офицер и сам понял это и весело рассмеялся. Обстановка мгновенно разрядилась. Пока Альбина осматривалась в особняке, мужчины перешли к деловой части.

— Майор, простите, как вас по имени-отчеству? — спросил Стрелец.

— Федор Юльевич, — представился Орловский. Если вам так будет удобнее, можете называть меня просто по фамилии.

— Федор Юльевич…

— Давайте без отчества, по имени…

— Принимается. Константин, — советник снова протянул руку чекисту.

Орловский улыбнулся. Улыбка у него была кинематографичная: широкая, открытая, будто специально предназначенная для рекламного плаката. В этот момент он был похож на кого угодно, но только не на представителя спецслужб. Однако интуиция подсказывала советнику: перед ним опасный и сильный напарник, способный на многое.

— Как вам уже, наверное, известно, я здесь для того, чтобы встретиться с полковником Бурым, — продолжал советник. — Есть идеи, как к нему подобраться, не вызывая подозрения у заговорщиков?

— Вопрос сложный. Появляться в Вюнсдорфе с бухты-барахты вам нельзя. Да вас туда и не пустят. Там сейчас секретность высочайшего уровня, — усмехнулся майор.

— Какие есть варианты?

— Если честно, их немного, — признался Орловский. — Послезавтра в нашем посольстве состоится большой прием в честь Фестиваля. Можно было бы попробовать выманить его туда, но это не останется без внимания армейских. Да и не того полета он птица, чтобы ходить по посольским раутам. Придется искать другой путь.

— В таком случае этот вариант отменяется, — заключил Стрелец, задумчиво побарабанив пальцами по столу. Ну не ехать же мне туда в багажнике майора Богдановича.

Орловский посмотрел на собеседника и весело рассмеялся.

— Это был бы номер! Но нет, слишком опасно, Константин, — майор мгновенно перешел от веселья к серьезности.

— Тогда что вы предлагаете? — Стрелец начинал злиться. — Несмотря на все обещания, Берлин оказался совершенно неподготовлен к его приезду.

— Скажите, — на пороге появилась Альбина, — а как военнослужащие участвуют в Фестивале? Ведь не может быть, чтобы полумиллионная группировка советских войск жила так, словно ничего не происходит?

Орловский обернулся к женщине, и на его лице снова проступило крайнее удивление. То точечное, сугубо практическое женское чутье, которым обладала Альбина, в очередной раз выдало подсказку, которую мужчины упустили.

— Альбина Арсеньевна… — майор уважительно посмотрел на нее. — А ведь вы попали в самую точку.

Стрелец одобрительно посмотрел на жену и подался вперед, забыв про недавнюю вспышку раздражения.

— Давай, Федор, развивай мысль, — Стрелец не сводил глаз с майора. — Что там по программе? Спортсмены? Армейская самодеятельность?

— И то, и другое, Константин, — Орловский достал из папки программу фестивальных мероприятий. — Завтра на центральном стадионе в Берлине проходят товарищеские матчи между сборными командами дружественных армий. ГСВГ выставляет сборные по футболу и волейболу. Военные оркестры выступят на открытых городских площадках.

— Нет, нам это не особо поможет, — махнул рукой Стрелец. — А что запланировано в самом Вюнсдорфе?

— Ничего…

— Как это ничего? Такого не может быть! — не сдержался советник.

— И тем не менее, — Орловский протянул Стрельцу программу.

— Стоп! — Стрелец ткнул пальцем в буклет. — Сможете организовать туда визит Терешковой?

— Без вопросов, — ответил Орловский.

— Ну вот и отлично. И солдатам будет радость, и мы свое дело сделаем.

Скоро месяц, как Бурого выпустили с армейской гауптвахты, куда его определили сразу после угона истребителя, но он все никак не мог прийти в себя. Незадачливый снабженец так и жил в состоянии изнуряющего кошмара наяву. Первую неделю после инцидента он провел в камере особого отдела ГСВГ, мысленно прощаясь с жизнью, партийным билетом и погонами. Его пытали вопросами в три смены, не делая перерыва на сон и отдых. А потом, так же внезапно, молча, без каких-либо объяснений или извинений открыли дверь камеры, вернули портупею, документы и велели немедленно возвращаться к исполнению своих обязанностей.

Чего только не передумал за это время Николай Никанорович, но так и не смог найти ответа на вопрос, а за что же все-таки его задерживали. Эта мучительная неизвестность не давала забыть о произошедшем, не позволяла окончательно поверить в то, что пронесло.

Следователи из ГСВГ не предъявили ему ни одного официального обвинения, не ознакомили ни с одним постановлением. Они лишь методично, раз за разом, заставляли его до секунды расписывать хронологию того злополучного дня, когда Гордеев угнал истребитель, и требовали вспомнить каждую деталь его личных разговоров с покойным Сизовым.

Тот факт, что его вернули в кресло начальника снабжения без единого выговора по партийной линии, пугал Бурого сильнее, чем если бы его понизили в звании. Он совершенно искренне терялся в догадках относительно своего нахождения в пространстве, не понимая, все ли это и можно выдохнуть, или это только короткая передышка. На нервной почве Николай Никанорович похудел на десять килограммов. Прежний холеный, плотный полковник интендантской службы словно испарился, оставив вместо себя осунувшегося, бледного неврастеника с запавшими глазами, которому форменный китель стал откровенно велик в плечах.

Бурый глубоко вздохнул и потянулся к стоящему на краю стола стакану с остывшим чаем. По большому счету, выходило, что его спасла удивительно своевременная гибель полковника Сизова и та глухая оборона, в которую он сам ушел, несмотря на колоссальное давление дознавателей. Он надеялся, что командование решило закрыть дело за отсутствием главных фигурантов. Копать глубже и плодить новые аресты никто, судя по всему, не хотел. А его вернули в этот кабинет для демонстрации восстановленного порядка: смотрите, в штабе армии все под контролем, угон самолета — дело рук спятившего одиночки. Но Николай Никанорович знал, что это не так, что Кравцов и Сизов были всего лишь мелкими исполнителями, пешками в руках куда более влиятельных и страшных людей.

Поэтому полковник заперся в Вюнсдорфе и радовался режиму повышенной секретности, введенному в штабе, наотрез отказываясь от любых командировок и выездов. За пределами охраняемого КПП гарнизона мир казался ему смертельно опасным.

«Здесь, под боком у комендатуры, меня побоятся тронуть, — размышлял полковник, судорожно сглатывая внезапно ставшую горькой слюну. — Сизов и Кравцов в могиле, земля им пухом. Мне нужно просто сидеть в этом кабинете, штамповать бумажки на тушенку и сапоги и молиться, чтобы про меня навсегда забыли».