Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Несколько раз со Шпилгабером мы всё-таки пересекались, но всё это на людях, издалека, ограничиваясь только приветствиями. Держался он, как и прежде, легко и непринуждённо, и я вновь засомневался, что он вообще как-то замешан в мутных делах.
А потом нас, то есть, охотников, вновь отправили шляться по окрестным лесам. Мейендорф передал ясный и понятный письменный приказ, нужно было сопроводить транспорт с боеприпасами к действующей армии. Отправляли нас, взвод гусар и полуэскадрон казаков в авангард и боковое охранение.
Мы отправлялись в своего рода командировку, тогда как остальной Троицкий полк оставался нести гарнизонную службу в городе. На нас смотрели с нескрываемой завистью, тогда как сами охотники подобному назначению вовсе не обрадовались. Я же эту командировку воспринимал как отдых. Да, придётся посбивать ноги, но зато можно вырваться из опостылевшего круга бесконечных караулов и построений.
Армия ушла на день раньше, оставляя за собой пустые дороги с глубокими колеями. Шли на северо-запад, но конечной точки в плане кампании я не знал. Помнил только про Кунерсдорф, а где конкретно он находился, я не имел ни малейшего представления.
Спокойно пройти удалось всего вёрст пятнадцать, не больше. Мимо обоза промчался посыльный, где-то впереди бахнуло несколько выстрелов.
— Прусские гусары! — донеслось от кого-то из всадников, шелестом прокатилось по всему обозу.
А вот и старые знакомые. Не удивлюсь, если это ещё и чёрные, за которых мне дали капрала. Теперь всё это казалось воспоминаниями из прошлой жизни.
Обоз пришлось остановить. Слева от дороги было широкое засеянное поле, справа — небольшая дубрава. Наши гусары промчались прямо по ячменю, на подмогу авангарду из казаков, мы тем временем организовали оборону, составив телеги поближе друг к другу. Лошадей не распрягали, телеги между собой не сцепляли, в этом не было нужды, но хвост обоза всё-таки подтянули к голове. Охотники рассредоточились по позициям, укрываясь за телегами, как за крепостными стенами, и мы отсюда наблюдали, как вдалеке гарцуют кавалеристы.
Бой пока шёл слишком далеко даже для штуцеров. Там мелькали лошади, обзор немного закрывали придорожные кусты, но гусарские яркие мундиры виднелись издалека. В чью пользу складывалась ситуация, понять отсюда было решительно невозможно.
Пока гусары и казаки были заняты перестрелкой и сшибкой, небольшой отряд прусских драгун обошёл их по широкой дуге и устремился прямиком к нам.
— Пруссаки скачут! — первым заорал Филимон.
— Ждём! — напряжённо вглядываясь в маленькие фигурки, распорядился я.
А вот когда они доскакали до одинокой приметной берёзки, мы могли уже до них достать. Но только из штуцеров.
— Штуцера! Огонь! — приказал я, и сам тоже выстрелил.
Из фузеи стрелять без толку, что горохом плеваться. А вот пять штуцеров громко бахнули вразнобой, и трое пруссаков свалились прямо в молодой ячмень. Как по мне — отличный результат для такой дальности.
Да и это заставило их отвернуть, словно ударили не пять стволов, а пятьдесят.
Бесполезными игрушками штуцеры никто уже не считал. Да, фузею перезарядить быстрее, да, нарезной ствол гораздо дороже. Но практическая польза легко перевешивала эти незначительные минусы.
Несколько всадников рысью поскакали к обозу, и я на всякий случай приказал не стрелять, ярко-жёлтые мундиры ясно говорили, что это наши гусары. Пруссаки маячили чуть поодаль, ещё дальше казаки постреливали по ним из карабинов.
До моего слуха донеслись крики и ругань, я узнал голос прапорщика Шпилгабера. Он ехал среди этих всадников, рядом с ним в своём синем жупане ехал Адам. Что-то заставило меня насторожиться и я неотрывно смотрел за тем, как они едут к нашему обозу, ругаясь между собой. Ветер доносил до меня только обрывки немецких фраз, резких, как собачий лай.
Шпилгабер, Адам и ещё трое гусар в жёлтых доломанах подъехали к нашему обозу так, словно искали что-то или кого-то.
— Что случилось, господин прапорщик⁈ — крикнул я.
Гусар повернулся ко мне, пригляделся, махнул рукой.
— Ничего! Не поминайте лихом! — крикнул он.
Я нахмурился, пытаясь понять, что он вообще затеял. Адам соскочил с лошади, откинул рогожу с одной из повозок, схватил какой-то свёрток, сунул за пазуху, снова вскочил в седло.
— Ходу! — крикнул он.
Гусары оглянулись напоследок, и поскакали прочь, к прусским позициям. Сабли покоились в ножнах, карабины оставались в чехлах. Я не верил своим глазам.
— Стоять! — взревел я.
Шпилгабер оглянулся, виновато улыбнулся и пришпорил коня.
— Дезертиры! Трусы! — крикнул кто-то из моих бойцов.
Но ни дезертирами, ни трусами эти пятеро не были. Перебежчики. Или шпионы.
— Взять! — выплюнул я.
Пешком, однако, не догнать. Я вскинул штуцер, прицелился. В этот же момент их загородили другие всадники, наши казаки вернулись для перегруппировки, и я чертыхнулся сквозь зубы.
Выстрелил я, как только появилась возможность. Попал, но не по всаднику, а по одной из лошадей, которая покатилась кубарем, сбрасывая всадника из седла.
— Взять, немедля! — приказал я, и выполнять приказ побежали сразу шестеро стрелков.
Впереди, за полем, так и маячили пруссаки, перестреливающиеся с нашими казаками, и лёгкую добычу они точно увидят.
— Все, за мной! Прикрыть надобно! — приказал я, и мы покинули укрытия, чтобы устремиться вслед за шестёркой храбрецов. — Не рассыпаемся, плотнее строй!
Здесь, на открытом месте, нам как раз требовалось воевать по-старому, чтобы вражеские кавалеристы не посекли нас поодиночке.
Гусары попытались вернуться за отставшим, тот бросил им что-то, мои стрелки дали залп, и гусарам пришлось срочно улепётывать вслед за прапорщиком, бросив своего на земле.
Выбитым из седла оказался Адам.
Рядом с ним хрипела и металась раненая лошадь, сам проводник силился встать, мотая головой и пытаясь прийти в себя. Подоспевшие охотники сделать этого ему не дали, уложили мордой в грязь, несколько раз пнули по рёбрам, обыскали, спеленали.
Били его, покуда я не подошёл, скорее для порядку, а не со злости. Прекратили, едва я приблизился, Адам к тому моменту уже перестал сопротивляться, лишь закрывал бритую голову руками.
Я немного посмотрел вслед уезжающему Шпилгаберу и его пособникам, сплюнул на межу. Пруссаки приняли его, как родного, и поспешили уйти, словно всё